Все это содействовало независимости Стрезера: по правде говоря, никогда еще за время пребывания в Париже он не пользовался такой свободой уходить и приходить когда вздумается. Стояло раннее лето, наложившее на картину новый слой краски и затянувшее дымкой все, кроме самых близких предметов. В его необъятной, теплой, благоуханной среде ее обитатели существовали совместно и в наилучших условиях: награды раздавались мгновенно, расплаты отодвигались на потом. Чэда снова не было в городе — впервые с тех пор, как он предстал взору своего гостя. Отъезд — как он объяснил Стрезеру, не обременяя себя ни подробностями, ни сложностями, — был вызван необходимостью, обстоятельством из того ряда, которое в жизни молодого человека требует наличия в его гардеробе большого выбора галстуков. Стрезера оно касалось только в части галстуков — прелестная многогранная метафора, которая его только радовала. Не меньше радовало его и то, что маятник Чэда теперь качнулся в обратном направлении — резким махом назад в сторону Вулета, который он остановил собственной рукой. Ему доставляло удовольствие думать, что, коль скоро ему удалось пока остановить ход часов, в следующую минуту они побегут еще быстрее. Сам он позволил себе то, чего прежде не позволял: провел несколько дней в полной праздности — не считая тех, которые скоротал с мисс Гостри, и тех, в которые наслаждался обществом Крошки Билхема. Он побывал в Шартре и испытал часы неповторимого блаженства на ступенях знаменитого собора;[80] он съездил в Фонтенбло[81] и мысленно уже увидел себя на пути в Италию; он совершил паломничество в Руан,[82] захватив лишь дорожную сумку, и провел там ночь без привычных удобств.
Однажды он позволил себе нечто совсем в ином роде: оказавшись по соседству с красивым старинным особняком на противоположном берегу Сены, он миновал широкую арку входных дверей и осведомился в привратницкой о мадам де Вионе. Его мысли не раз уже вращались вокруг этой возможности, томили сознанием — в ходе его так называемых прогулок, — что возможность эта маячит за углом; только, как назло, после памятного утра в Нотр-Дам он вернулся к принципу верности, каким мыслил себе и исповедовал; он рассудил, что встреча в соборе случилась не по его вине, отчаянно цепляясь за силу своего положения, иными словами, ссылаясь на то, что для него она ничего не значила. Но с момента, когда ему страстно захотелось искать свиданий с прелестной соучастницей своего приключения — с того момента его положение утратило свою силу; он стал лицом заинтересованным. Прошло, однако, несколько дней, прежде чем он поставил себе предел; его верность кончится с приездом Сары Покок. И это было в высшей степени логично: ее появление давало ему свободу. Раз ему отказывают в самостоятельности, дурак он будет разводить антимонии. Раз ему не доверяют, он вправе, по крайней мере, пожить в свое удовольствие. Раз за ним учреждают надзор, он свободен пробовать, какие возможности предоставляет ему его положение. Правда, следуя идеальной логике, надо было подождать с этими пробами, пока Пококи не проявят свой нрав; он ведь дал себе слово всегда следовать идеальной логике.
И вдруг именно в этот самый день им овладел тот самый страх, который все сметает. Он знал, что боится себя, но последствия еще одного часа, проведенного в обществе мадам де Вионе, его как раз не пугали. Страшился он другого — последствий хотя бы одного-единственного часа в обществе Сары Покок, и томительными ночами просыпался в ужасе от фантастически нелепых снов, в которых она ему являлась. Нечеловечески огромная, она нависала над ним и, надвигаясь, все увеличивалась и увеличивалась в размерах. Она смотрела ему в глаза таким взглядом, что, как он ни старался, отступив на шаг, а потом еще и еще, укрыться от нее, непрестанно чувствовал: она его настигает, и, заливаясь краской вины под ее бичующим взором, готов был немедленно принять любое наказание — лишиться всего, что имел. Он уже зрел воочию, как его, точно малолетнего преступника, направляемого в исправительное заведение, доставляют под ее надзором в Вулет. Не то чтобы Вулет и в самом деле был местом, где чинят суд и расправу, но что гостиная в отеле, принявшем Сару, станет таковым, у него не было сомнений. В таком состоянии паники его подстерегала опасность согласиться на условие, способное повлечь за собой немедленный разрыв с его теперешней жизнью, а поэтому, если он стал бы ждать и откладывать свое прощание с ней, то скорее всего навсегда утратил бы такую возможность. Возможность эта прежде всего олицетворялась для него в мадам де Вионе, — короче говоря, вот почему он не стал ждать. Он понял: необходимо опередить миссис Покок. И по той же причине испытывал жестокое разочарование, узнав от привратницы, что интересующая его дама находится в отъезде. Она на несколько дней отправилась за город. Ничего необычного в этом известии не было, тем не менее, услышав его, бедняга Стрезер пал духом. Его вдруг охватило такое чувство, будто он уже никогда ее не увидит и, более того, сам в этом виноват: он был с нею недостаточно сердечен.
80
81
82