Это было замечательно! Но вряд ли не менее замечательным оказалось и то, как под мгновенным воздействием этого ответа Стрезер, сам того не желая, бросился в другую крайность.
— Возможно, и есть чему! Только, ради Бога, не умаляйте достоинства вашей дочери. Мадемуазель де Вионе — само совершенство, — решительно принялся он объяснять миссис Покок. — Да-да, совершенство. Мадемуазель де Вионе — сама изысканность.
На это Сара лишь вскользь обронила «Да?», что, пожалуй, ничего доброго не предвещало. Даже Уэймарш на этот раз явно признал необходимость восстановить справедливость в отношении упомянутых фактов и, наклонившись к своей союзнице, произнес:
— Мисс Джейн очень красивая девушка… в принятом французском стиле.
Почему-то у Стрезера и мадам де Вионе это вызвало приступ смеха, хотя Стрезер тут же поймал брошенный Сарой на говорящего взгляд, в котором подспудно, но безошибочно стояло: «И ты, Брут?» Недаром Уэймарш намеренно смотрел поверх ее головы. Меж тем мадам де Вионе, воспользовавшись паузой, продолжала идти к поставленной цели своим путем.
— Мне, право, жаль, что я не могу выдать мое дитя за перл творения — хотя это сразу все упростило бы. По-своему она очень хороша, но, разумеется, иначе; и сейчас вопрос — в свете того, что говорилось, — в том, не слишком ли иначе; слишком иначе, я имею в виду, чем тот замечательный образец, какой, по всеобщему признанию, создала ваша чудесная страна. Правда, с другой стороны, мистер Ньюсем, которому этот тип хорошо известен, как наш добрый ангел — он человек большого сердца! — делает все, что может… чтобы избавить нас от роковых предрассудков… для моей застенчивой крошки. Право же, — заключила она, после того как миссис Покок, все еще словно бы неохотно пробормотала, что переговорит обо всем этом со своей золовкой, — право же, мы будем ждать вас, сидеть и ждать, и ждать. Замолвите же за нас слово! — Последнее предназначалось Стрезеру.
— О, если бы за этим дело стало! — отвечал он. — И все же попробую. За мною дело не станет. Я сам болею за вас всей душой! — заявил он и в доказательство этого тут же отправился с нею и проводил до кареты.
Часть 9
XXII
— Сколько ни бьюсь, — говорил Стрезер мадам де Вионе несколько дней спустя, — не могу вытянуть из них даже случайного признания, что Чэд уже не тот молодой человек, какого они последние три года с неодобрением наблюдали с другой стороны океана. Они упорно отмалчиваются на этот счет; хотя, должен признать, в качестве политики — parti pris,[84] игры с дальним прицелом, как это у вас называется, — такой образ действий весьма примечателен.
Настолько примечателен, что наш друг, мысленно представив себе эту тактику во всем объеме, остановился перед любезной хозяйкой. Его визит не длился еще и десяти минут, а он уже, поднявшись со стула, в надежде одолеть волнение, вышагивал перед ней взад и вперед, как имел обыкновение вышагивать перед Марией Гостри. Он явился в назначенное время, минута в минуту, но был весь как на иголках, раздираемый между желанием обо всем ей рассказать и сомнением, есть ли ему что рассказать. За короткий промежуток между встречами его впечатления, вопреки возникшему в их отношениях осложнению, умножились — впрочем, он уже откровенно, уже прилюдно признал это осложнение. Если мадам де Вионе на глазах у Сары втащила его в свою лодку, на сегодняшний день не было ни грана сомнений, что он там остался, а его мысли часами были заняты лишь одним: как содействовать тому, чтобы ее лодка плыла. В эту минуту они с мадам де Вионе были, как никогда, заодно, и он воздержался от восклицаний и укоров — они замерли у него на губах еще в отеле. Ему нужно было сказать ей вещи поважнее, чем попрекать неловким положением, в которое она его поставила, тем более что, как он очень быстро рассудил, положение это было скорее всего неизбежно. Однако такая точка зрения — вернее, позиция — не разъясняла и половины из того, что, по его расчетам, входило в предостережение, которое мадам де Вионе предстояло выслушать, как только он перешагнет ее порог. Она отвечала очень кротко: он слишком спешит; и добавила добродушно, что, если она сохраняет спокойствие, ему, несомненно, сам Бог велел. Он сразу ощутил ее присутствие, сразу почувствовал, насколько ее тон и все в ней действуют на него умиротворяюще и прежде всего — один из признаков ее благотворного влияния, — с какой приятностью он беседует с ней. К тому моменту, когда он изложил, почему его впечатления — даром что они умножились — не переставали внушать ему беспокойство, казалось, он провел с ней в дружеской беседе не минуты, а часы. Беспокойство же его вызывалось тем, что Сара была умна — умнее, чем до сих пор имела случай это обнаружить. Нет, он не стал бы утверждать, будто ее проницательность явилась частичным следствием прямого доступа в глубины, которыми отличалась ее мать, да и, учитывая всю глубину прозорливости миссис Ньюсем, снаряд, туда опущенный, вряд ли достиг бы дна. Однако нашего друга нет-нет да посещали опасения, что при наметившихся темпах сближения с миссис Покок, он, пожалуй, вскоре вынужден будет признать, что ему порой начинает казаться, будто он имеет дело с самой миссис Ньюсем. Сара, надо полагать, непременно догадается, что происходит у него в душе, и это, естественно, позволит ей еще больше его терзать, а с того момента, когда она будет знать наверняка, она сможет терзать его всласть.