— Я кажусь вам чудовищем, да? — почти взмолилась она.
— Чудовищем? Почему?
Хотя в душе, еще не договорив, он уже корил себя за самую большую в своей жизни неискренность.
— Наши правила так непохожи на ваши.
— Мои? — Вот уж от чего он с легкостью мог отказаться! — У меня нет никаких правил.
— В таком случае, примите мои. Тем паче что они отменно хороши. В их основе vieille sagesse.[88] Вы еще многое, если все пойдет как надо, услышите и узнаете и, поверьте, полюбите. Не бойтесь, вам понравится. — Она говорила ему, что из ее сокровенной жизни — ведь речь о самом заветном! — он должен «принять»; она говорила странно: словно в таком деле имело значение, нравилось ли это ему или нет. Поразительно! Но от этого все происходящее приобретало более широкий смысл. Тогда, в отеле, он, на глазах у Сары и Уэймарша, шагнул в ее лодку. Где же, Бог мой, он очутился сейчас? Этот вопрос еще висел в воздухе, когда другой, слетевший с ее губ, его поглотил: — Неужели вы думаете, что он — он, не чающий в ней души, — способен поступить безрассудно и жестоко?
— Вы имеете в виду вашего молодого человека? — спросил Стрезер, не уверенный, кто «он».
— Нет, вашего. Я имею в виду мистера Ньюсема. — Мгновенно все осветилось для Стрезера живительным светом, и свет этот засиял еще ярче, когда она добавила: — Он, слава Богу, проявляет к ней искреннейший, нежнейший интерес.
Да, засиял еще ярче!
— О, я в этом уверен.
— Вы говорили, — продолжала она, — мне надо ему верить. Видите, до какой степени я верю ему.
Он помолчал — всего мгновение, — и ответ пришел как бы сам собой:
— Вижу, вижу! — И ему казалось, будто он и в самом деле видит.
— Он не причинит ей ни малейшей боли. Ни за что на свете. И не станет — ведь ей нужно выйти замуж! — рисковать ее счастьем. И не станет — по крайней мере, по собственной воле — причинять боль мне.
Ее глаза — из того, что он сумел в них прочесть, — говорили ему больше, чем ее слова; то ли в них появилось что-то новое, то ли он лучше вчитался, только вся ее история — или, по крайней мере, его представление о ней, — теперь смотрела на него из этих глаз. Инициатива, которую она приписывала Чэду, всему придавала смысл, и этот смысл, свет, путеводная нить внезапно открылись ему. Он снова решил идти, чтобы ничего не растерять; теперь наконец это стало возможным, потому что слуга, услышав голоса в прихожей, явился исполнить свои обязанности. И пока он распахивал дверь и с бесстрастным видом ждал, Стрезер, собрав воедино что мог вывести из их с мадам де Вионе разговора, вложил это в последние слова:
— Знаете, не думаю, что Чэд мне что-нибудь скажет.
— Пожалуй… до времени.
— И я тоже до времени не стану ничего ему говорить.
— Делайте, как считаете лучше. Вам судить.
Она протянула ему руку, и он на мгновение задержал ее в своей.
— Ах, о сколь многом я должен судить!
— Обо всем, — сказала мадам де Вионе. И эту ее фразу вместе с неуловимым, тщательно скрываемым, подавляемым выражением чувства на ее лице он и унес с собой.
XXIII
Что касается прямых подходов, то в течение всей, теперь уже завершающейся, недели Сара не замечала его, третируя с неизменной холодностью, которая, вызвав у нашего друга более высокое представление о светских талантах этой леди, вернула его к мысли о том, что женщины всегда способны удивлять. Правда, его несколько утешало сознание, что в течение всего этого времени она не находила возможным удовлетворить и любопытство Чэда, хотя тот, с другой стороны, мог для собственного успокоения, по крайней мере, развивать — и развивал — бурную деятельность по части обеспечения своей сестры приятным времяпрепровождением. Стрезер же в ее присутствии ни на что не осмеливался, и единственное удовольствие, которое ему оставалось, — это пойти поболтать с Марией. Пойти к ней ему, конечно, удавалось теперь куда реже, чем обычно, однако же полчаса, в продолжение которых он после людного, пустопорожнего дня, когда его дорогие соотечественники наконец распределялись таким образом, что он мог, сняв с себя светскую узду, передохнуть, были для него истинной наградой. Он провел с ними все утро и снова явился в отель после полудня, однако, как выяснилось, честная компания разбрелась кто куда и по таким путям, о которых мисс Гостри было бы забавно послушать. Ему снова стало досадно, что она не причастна к их суете — она, которая, по сути, сама же его в ее смысл посвятила; однако, к счастью, у нее был неутолимый аппетит на светские новости. В ее чертоге сокровищ горел чистый огонь беспристрастного знания, словно лампада под византийским сводом. И именно сейчас более близкий взгляд на происходящее, как никогда, окупился бы для такого тонкого чувства, каким она обладала. За истекшие три дня ситуация, о которой ему предстояло доложить, начала по всем признакам обретать равновесие; придя в отель, он убедился, что, по всей видимости, судит о ней правильно. И дай Бог, чтобы равновесие это возобладало! Сара отправилась на прогулку с Уэймаршем, Мэмми — с Чэдом, и только Джим гулял сам по себе. Правда, позже, вечером Стрезеру предстояло сопровождать Джима: он должен был сопутствовать ему в «Вариете» — которое Стрезер старательно называл так, как называл его Джим.