И впрямь, обращаясь за советом, Чэд, по сути, давал понять: он знает, что ему делать, и в особенности знал это сейчас, выставляя напоказ перед сестрой обширный круг своих знакомств. Весь этот парад отвечал духу и тону, взятым сразу по прибытии помянутой выше леди; уже на вокзале он избрал линию поведения, которой неукоснительно следовал и которая позволяла ему вести Пококов — правда, без сомнения, слегка ослепленных, без сомнения, запыхавшихся и ошеломленных — к концу пути, который они волей-неволей принимали за приятный. Он сделал его для них до невозможности приятным и безжалостно насыщенным; так что, в итоге, они, на взгляд Стрезера, даже не заметили, что стезя, по которой шли, никуда не ведет. Это был отменный тупик, откуда не было выхода и откуда, если повезло застрять в нем, они могли лишь — что всегда выглядит безобразно — пятиться задом. Сегодня вечером они, бесспорно, достигли предела, и прием у Чэда представлял собой конечный пункт этого cul-de-sac.[90] Чтобы все это осуществить, нужна была рука, постоянно их направлявшая, — рука, дергавшая проволочки с таким искусством, которому старшему джентльмену оставалось только дивиться. Этот старший джентльмен чувствовал свою ответственность, хотя и поздравлял себя с успехом: все происходящее было, скажем прямо, результатом высказанных им полтора месяца назад доводов в пользу того, что следует подождать и посмотреть, с чем, собственно, явятся сюда их друзья. Он убедил Чэда подождать, он убедил его посмотреть; а потому не ему было сетовать на время, которое он на это потратил. Теперь, по прошествии двух недель, Сара оказалась в обстоятельствах — не вызвавших, кстати, возражений с ее стороны, — которые принуждали ее примириться с тем, что предпринятая ею поездка превратилась в увеселительную, правда, несколько чересчур сумбурную и суматошную. Если ее брат заслуживал упрека, то, пожалуй, лишь в том, что преподнес питье чрезмерно крепкое, а чашу налил до краев. Откровенно рассматривая появление родственников как повод для развлечений, он почти не оставлял им места ни для чего другого. Он предлагал, придумывал, усердствовал, как только мог, хотя и держал их на свободном, легчайшем поводке. За недели, проведенные в Париже, Стрезер, как ему казалось, хорошо узнал этот город, но теперь знакомился с ним наново и с новым чувством, с точки зрения panem et circenses, предлагаемой его коллегам по миссии.
Тысячи невысказанных мыслей гудели у него в голове на фоне этих впечатлений, и чаще других та, что Сара, если смотреть правде в глаза, скорее всего сама не понимает, куда ее несет. У нее не было никаких оснований подозревать, что Чэд принимает ее иначе, чем по высшему разряду; и все же Стрезера поражало, что она каждый раз словно замирала в душе, упуская возможность выразить какой-то главный nuance.[91] Главный nuance, короче говоря, состоял в том, что брат и должен был принимать ее по высшему разряду — хотела бы она посмотреть, как бы он посмел поступить иным образом! Но принять ее по высшему разряду было еще не все — лишь басня, которой не насытить соловья, и, прямо скажем, случались минуты, когда она чувствовала, как пронзительные глаза их отсутствовавшей матери буквально вонзаются ей в спину. У Стрезера, который, по своему обыкновению, все подмечал и над всем размышлял, тоже случались минуты, когда ему было попросту ее жаль — жаль, потому что она казалась ему сидящей в потерявшем управление экипаже, решая, удастся ли ей из него выпрыгнуть. Отважится ли она прыгнуть, сумеет ли приземлиться, ничего себе не сломав? — эти вопросы невольно вставали перед ним при виде смертельной бледности ее лица, крепко сжатых губ, все сознающих глаз. И он вновь и вновь возвращался к самому главному: нужно ли ее на это подтолкнуть? Он полагал, что она все-таки прыгнет; тем не менее вероятность иного решения особенно его волновала. Одна мысль ни на минуту его не покидала — убеждение, которое, по правде говоря, усиливалось впечатлениями нынешнего вечера: если она, подобрав юбки и закрыв глаза, выскочит из несущегося полным ходом экипажа, его это коснется немедленно. Потому что, так или иначе, она падет прямо на него; ему, несомненно, будет предназначено принять всю ее тяжесть на себя. Приметы и знамения, предвещавшие это событие, множились даже на ослепительном приеме у Чэда. И отчасти из-за ожидания такой перспективы, бросавшей его в трепет, Стрезер, оставив почти все общество в двух соседних гостиных, оставив тех, кого уже знал, и многочисленных блестящих незнакомцев обоего пола, изъяснявшихся на полдюжине различных языков, пожелал провести пять спокойных минут с Крошкой Билхемом, который всегда действовал на него умиротворяюще и даже в известной степени вдохновляюще и которому, более того, и в самом деле всегда было что сказать, нужное и важное.