Утром он всегда спускался к завтраку не слишком поздно, но на этот раз Уэймарш уже успел прогуляться и, заглянув в сумрачную залу, объявился там с меньшим, чем обыкновенно, опозданием. Прежде чем войти, он убедился — через широкие стеклянные филенки выходящей во дворик двери, — что в зале они будут одни: судя по его виду и расположению духа, ему сейчас, откровенно говоря, желательно было оказаться со Стрезером с глазу на глаз. Одет он был по-летнему, и, исключая белый жилет, несколько просторный и чуть пузырившийся, все вещи сидели на нем безукоризненно, что немало содействовало его мажорному настроению. На голове у него была соломенная шляпа, каких наш друг в Париже еще не видывал, в петлицу вдета великолепная свежая роза. Стрезеру не понадобилось и секунды, чтобы восстановить все, что с его приятелем произошло — как, встав с рассветом навстречу брызжущему свежестью дню, особенно приятному в это время года в Париже, он томился в предвкушении сладостных случайностей и уже, без сомнения, побывал с миссис Покок на Marché aux Fleurs.[94] Глядя на него, Стрезер испытывал чувство удовольствия, весьма похожее на зависть; столь обратными прежним, теперь, когда он смотрел на стоящего перед ним приятеля, представлялись ему их положения; столь плачевным, в результате поворота колеса фортуны, выглядел собственный статус паломника из Вулета. Интересно, думалось этому паломнику, находил ли его Уэймарш в начале их путешествия таким же бравым и благополучным, таким же полным сил и энергии, каким тот имел счастье видеться ему сейчас. Нашему другу вспомнилось, как в Честере приятель заметил ему, что его внешний вид наводит на мысль о подавленном состоянии. Во всяком случае, Стрезер никогда не походил на плантатора с Юга в пору величия — а именно этот живописный образ возникал при виде темного, словно закоптелого лица и широкой панамы адвоката из Милроза. И именно этот тип, подумалось Стрезеру, каким он воплощается в Уэймарше, снискал внимание Сары. Стрезер не сомневался, что как идея, так и покупка шляпы не обошлась без ее участия и что ее тонкие пальцы вдели в петлицу розу. В ходе этих размышлений ему, — как это не раз уже с ним бывало, — вдруг пришло на ум, что сам он никогда не вставал чуть свет, чтобы сопровождать даму на Marché aux Fleurs, и что эта приятная обязанность никоим образом не могла быть возложена на него ни Марией Гостри, ни мадам де Вионе, как ничто не могло побудить его встать на заре ради подобного приключения. И тут же он подумал, что, видимо, таков его удел — упускать свои возможности, потому что природа наделила его особым даром их упускать, тогда как другие, обладая противоположной склонностью, хватают их на лету. И при этом другие почему-то кажутся воздержанными, а он ненасытным, и почему-то он всегда платит, а другие только участвуют. Да, ему суждено взойти на эшафот, хотя он и не знал, за кого. Пожалуй, он чувствовал себя уже на эшафоте и даже этому радовался. Так получалось, потому что он сам туда стремился; и по той же причине получалось, что Уэймарш процветал. Именно его, Уэймарша, поездка, предпринятая ради здоровья и рассеяния, оказалась на редкость удачной — такой, о какой мечтал Стрезер, задумавший ее и потративший на нее невесть сколько сил. Эта истина была уже готова слететь с уст его спутника; благодушие прямо-таки стекало с них вместе с теплым чувством, рожденным удачной прогулкой и желанием поскорее высказаться: