— Скажите на милость, — только и выжал он из себя, вновь повторив: — Скажите на милость…
В ответ на это Чэд принял свой излюбленный всепонимающий вид, и Стрезеру снова вспомнилось то первое впечатление, которое Чэд на него произвел — юного язычника, безмятежного, красивого, жесткого, но способного к снисхождению, чью таинственную сущность он тогда, под уличным фонарем, пытался постичь. И юный язычник, поймав на себе его взгляд, почти сразу все понял. Стрезеру не было нужды договаривать остальное. Все же он сказал:
— Хотелось бы знать, что происходит. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ты что, помолвлен с этой юной леди? Не это ли твой секрет?
Чэд покачал головой с неспешной обходительностью — манера, к которой, среди прочих, он прибегал, чтобы показать: всему свое время.
— У меня нет секрета, хотя вообще секреты могут быть. Только не такой. Мы с ней не помолвлены. Нет.
— Так в чем же загвоздка?
— Иными словами, вы спрашиваете, почему я с вами уже не на пути домой? — Отхлебывая кофе и намазывая булочку маслом, Чэд охотно пустился в объяснения: — Я не мог не сделать все, что в моих силах — не могу не сделать все, что в моих силах, — чтобы удержать вас здесь как можно дольше. Совершенно очевидно, в какой степени это вам на пользу.
У Стрезера и у самого нашлось бы много что тут сказать, но его забавляло наблюдать перемену в тоне Чэда. Таким утонченно светским Чэд перед ним еще никогда не представал, а в его обществе наш друг всегда ощущал, будто видит воочию, как в сменяющих друг друга обстоятельствах умеет держать себя светский человек. Чэду это в высшей степени удавалось.
— Я хочу — voyons[60] — просто, чтобы вы позволили мадам де Вионе покороче узнать вас, а вы согласились покороче узнать ее. Я нисколько не боюсь сознаться, что эта женщина, с ее умом и очарованием, пользуется полным моим доверием. Все, о чем я прошу вас, — побеседовать с ней. Вы спросили, в чем, как вы выразились, у меня загвоздка, — так вот, если уж на то пошло, она вам это объяснит. В ней самой моя загвоздка, раз уж, черт возьми, вам нужно выжать из меня все до конца. Но вы, — поспешил он добавить в обаятельнейшей своей манере, — вы, в некотором смысле, и сами во всем разберетесь. Она замечательный друг, замечательный, пропади все пропадом. Такой друг, я хочу сказать, что не могу я расстаться с ней, не оговорив… не оговорив…
И он впервые запнулся.
— Не оговорив что?
— Ну, не оговорив, так или иначе, условия, при которых я на эту жертву пойду.
— Стало быть, ты идешь на жертву?
— Да, на величайшую утрату в моей жизни. Я бесконечно многим ей обязан.
Как прекрасно Чэд все это выразил, а его ходатайство такое прямое — о, совершенно беззастенчивое и неприкрытое — не могло не вызвать интерес. Для Стрезера наступил решительный момент. Чэд бесконечно многим обязан мадам де Вионе? Не тут ли кроется разгадка тайны? Он в долгу у нее за свое превращение, и, стало быть, она вправе предъявить ему счет за понесенные на это преображение издержки. Но что за этим кроется? К какому выводу следует прийти? И Стрезер, жуя бутерброд и помешивая ложечкой во второй уже чашке кофе, постепенно к этому приходил. Да, это так, думал он, глядя в приятное серьезное лицо своего визави. А за этим следовало и еще кое-что. Никогда прежде он не чувствовал в себе подобной готовности принимать Чэда таким, каков он есть. Что же вдруг прояснилось? Что? Облик каждого — каждого, кроме разве его собственного. Его собственный облик, чувствовал Стрезер, оказался на мгновение запятнанным, — запятнанным подозрениями, им же выдуманными и принятыми на веру. Женщина, которой Чэд был обязан тем, что научился излучать столько тепла, — такая женщина возвышалась над любой «низостью» уже самим характером своих усилий и светом, исходившим от Чэда. Все эти мысли живо пронеслись в уме Стрезера, так же быстро исчезнув, что, однако, не помешало ему обронить такой вопрос:
— Ты даешь мне слово чести, что, если я покорюсь мадам де Вионе, ты покоришься мне?
Чэд решительно опустил ладонь на руку друга:
— Считайте, что я его уже дал.
Такое благодушие чем-то смущало, даже угнетало, и Стрезеру захотелось на свежий воздух, встать и выпрямиться. Он подозвал гарсона, чтобы расплатиться, и, пока тот производил расчет, что заняло несколько секунд, убирая мелочь и делая вид — весьма неестественно, — будто пересчитывает сдачу, не мог отделаться от ощущения, что приподнятое настроение Чэда, как и его молодость, манеры, язычество, благодушие, уверенность в себе, граничащая с беззастенчивостью, и многое еще сознательно использовалось им, для достижения успеха. Что ж, на здоровье! Но Стрезера все это обволакивало плотной пеленой, сквозь которую — словно он был окутан по самое горло — до него вдруг дошло, что Чэд предлагает зайти за ним и «переправить» часов около пяти. «Переправить» — то есть переправиться на другой берег Сены, где жила мадам де Вионе. Они уже вышли из кафе — вышли, прежде чем Стрезер успел дать ответ. На улице он закурил, оттягивая время. Впрочем, он понимал, что это ни к чему.