— Что она намерена со мной делать? — спросил он.
— Вы что, боитесь ее? — мгновенно откликнулся Чэд.
— О, безмерно! Разве не видно?
— Право, ничего дурного она вам не сделает, — заявил Чэд. — Разве только расположит к себе.
— Вот этого-то я и боюсь.
— Ну, знаете, это нечестно по отношению ко мне.
Стрезер замялся:
— Зато честно по отношению к твоей матушке.
— О, так вы ее боитесь?
— Едва ли меньше или, пожалуй, даже больше. И эта дама против твоего возвращения вопреки твоим интересам? — продолжал Стрезер.
— Не совсем. К тому же здесь она их очень блюдет.
— Интересно, в чем она — здесь — их себе представляет?
— В хороших отношениях.
— И каковы же эти хорошие отношения?
— Вот в этом вам и предстоит разобраться, как только вы, о чем я вас умоляю, посетите ее дом.
Стрезер устремил на него грустный взгляд, который, без сомнения, вряд ли был вызван лишь перспективой еще в чем-то «разобраться».
— Так насколько они хороши?
— О, невыразимо хороши.
Стрезер вновь осекся, однако ненадолго. Пусть так, превосходно: теперь он может всем рискнуть!
— Прости, но мне все-таки нужно — я уже пытался объяснить, — нужно знать, на каком я свете. Она что, из разряда дурных женщин?
— Дурных? — повторил Чэд, однако голос не выдавал негодования. — Это подразумевается?
— При столь хороших отношениях… — Стрезер почувствовал себя неловко: в горле застрял глупый смешок. До чего неприятно, что он вынужден говорить так. О чем, собственно, они толкуют? Стрезер отвел от Чэда взгляд и посмотрел вокруг. Что-то в глубине души возвращало его назад, но он не знал, как повернуть разговор. Те два-три хода, которые пришли на ум, а в особенности один из них, даже если отбросить щепетильность, были чересчур безобразны. Тем не менее он все же нашелся наконец: — Скажи, в ее жизни все безупречно?
И тут же, произнеся эти слова, ужаснулся их высокопарности, их педантизму; ужаснулся настолько, что почувствовал благодарность к Чэду: он сумел их правильно воспринять. Ответ молодого человека коснулся самой сути и прозвучал достаточно учтиво:
— Абсолютно безупречно. Ее жизнь прекрасна! Allez donc voir![61]
Эти заключительные фразы, при всей их доверительности и непринужденности, были сказаны так непререкаемо, что Стрезер даже не нашел нужных слов, чтобы выразить согласие. На этом наши друзья расстались, договорившись прежде, что Чэд зайдет за Стрезером без четверти пять.
Часть 6
XIII
Примерно в половине шестого, когда оба джентльмена просидели в гостиной мадам де Вионе не более десяти минут, Чэд, бросив взгляд на часы, а затем на хозяйку дома, сказал добродушно-веселым голосом:
— У меня деловая встреча, но вы, не сомневаюсь, не станете мне пенять, если я оставлю своего друга на ваше попечение. Вам будет с ним необычайно интересно. Что же касается мадам де Вионе, — обратился он к Стрезеру, — то не тревожьтесь. Смею заверить, с нею вы будете чувствовать себя вполне свободно.
И он оставил их вдвоем, предоставляя краснеть или не краснеть, как уж они сумеют, от подобных ручательств, и в первые несколько мгновений Стрезер вовсе не был уверен, что мадам де Вионе удалось избежать смущения. Сам он, к своему удивлению, смущения не испытывал; правда, к этому времени он уже мнил себя прожженным парижанином. Принимавшая его в своей гостиной дама занимала бельэтаж на рю де Бельшас в старинном доме, куда попадали, миновав старинный чистый двор. Двор этот представлял собою большую неогороженную площадку, проходя которой наш друг открыл для себя прелесть в привычке к уединению, покой вынужденных пауз, достоинство дистанций и поступков; дом, каким он представился его смятенным чувствам, был строением в высоком, но уютном стиле былых времен, и старый Париж, который он повсюду искал — то живо радуясь ему, то еще сильнее печалясь его отсутствию, — заявлял о себе неистребимым блеском широких навощенных лестниц и boiseries,[62] медальонами, лепными украшениями, зеркалами, свободными пространствами в дымчато-белой гостиной, куда его провели. Мадам де Вионе он с самого начала воспринял как бы в нерушимом единстве с принадлежавшими ей вещами, которых, как в домах с безупречным вкусом, здесь было немного, и все — наследственные, любовно хранимые, изысканные. И когда, некоторое время спустя, отведя глаза от хозяйки, вступившей в непринужденную беседу с Чэдом — нет-нет, не о нем, а о людях, ему незнакомых, но так, будто он их знал, — он поймал себя на мысли, что в том фоне, на котором она выступает, есть что-то от славы и расцвета Первой империи,[63] от ореола Наполеона, от сияния великой легенды — отблески, все еще лежащие на креслах времен консульства с их отчеканенными на бронзе мифологическими сюжетами и головами сфинксов, на потускневших атласных занавесках с прошивками из матовых шелков.
63