Из Нью-Джерси в гости к друзьям приезжает Паола, и Фэй согласилась в пятницу вырваться с работы на пару часиков, так что это дельце идет на лад. Я сведу их в одном месте и в одно время, подкину несколько намеков на тайны королевства инков, и я буду не я, если к концу выходных они не окажутся в одной постели. И уж заодно, пока я замещаю Купидона, надо познакомить поближе Брианну и обворожительного Алексиса. Здесь, впрочем, небольшая загвоздка: Том хочет пригласить Марка и Лару («Не могу же я устроить вечеринку и не позвать Марка!»). Я было заартачилась, а потом меня осенило: Брианна, увидев своего драгоценного Марка под ручку с Ларой, тем более начнет окучивать Алексиса! Захочет во что бы то ни стало доказать, что нисколечко не страдает, и бросится в объятия первого подвернувшегося парня. Давно я не ждала вечеринки с таким нетерпением! Пожалуй, с 1985 года, когда собиралась в деревенский клуб Литтл-Стонхэма[23] на первые в жизни танцы.
На вечеринке будет непредвиденный гость. Снова звонила Элисон.
— Кью, дорогая! Я обещала помочь тебе в твоем трудном положении, и свое обещание я выполню! — объявила она с пылом праведника, приносящего себя в жертву ближнему. — Детям, конечно, без меня будет плохо, Грегори будет скучать. И я пропущу прием в честь «женщин-скульпторов, ваятелей жизни», который устраивает Совет по искусству. Но — СЕСТРА ПРЕВЫШЕ ВСЕГО. Билет до Нью-Йорка уже купила, прилечу в пятницу днем.
Услышав о вечеринке, она слегка приуныла. Заикнулась было — мол, не отменить ли?.. Но я назвала несколько адресов, куда она может отправляться, если думает, что я откажусь от своего первого за четыре с половиной недели «выхода в свет», и Элисон пошла на попятный.
— Ты права, Кью, это будет замечательно, — процедила она сквозь зубы. — Мне не терпится познакомиться с… как их… Марком и Ларой? И этой… Брионой, кажется? И с другими твоими нью-йоркскими приятелями. Нет, правда, замечательно! Рада, что ты общаешься с людьми, — добавила она с плохо скрытой досадой. — Я-то полагала, тебе тоскливо и одиноко. Без единой родной души, в чужой стране… Оказывается, нет. Определенно — нет.
С Элисон я решила поменять тактику — не давить на жалость, а изобразить себя центром притяжения нью-йоркского общества. Я беззастенчиво трещала про Фэй и ее кинооператоршу Джулию. Пусть сестрица думает, что вокруг меня разворачиваются события в духе «Секса в большом городе». Впрочем, может, и зря, потому как в пятницу Элисон своими глазами увидит, что за жалкая кучка придурков наши друзья. Фэй — сдвинутая на работе, приземистая и сутулая тетка с плоскостопием — в моем варианте стала роскошной лесби с порочным ртом, от которой порядочные женщины впадают в полуобморочное состояние, а Брианну — бедную, незадачливую Брианну, — здорово увлекшись, я превратила в искусительницу гомеровского масштаба. Если Элисон в кои веки меня слушала — беда…
Неужели она в самом деле приезжает? С чего бы вдруг? Не для того ли, чтоб убедить себя (и всех вокруг) в собственном благородстве? Вот, мол, какая добрая душа — все бросила и через полмира примчалась облегчать страдания недужной сестрицы. Или для того, чтоб вволю позудеть, что как мать она выше меня на голову? («Я-то двоих родила играючи, Кью. И чего ты так мучаешься, не представляю? Должно быть, ты от природы не создана для вынашивания детей… Бу-бу-бу, ла-ла-ла…»)
32
Я помню Элисон с того самого дня, как мама принесла ее из роддома. Мне тогда было два с половиной, но я не забыла, как удивленно таращилась на сморщенную рожицу с мутными глазенками, на уродливые багровые ладошки. Прижимая к себе эту невесть откуда взявшуюся безобразную куклу, мама сказала, что теперь я уже большая и с этого дня буду помогать ухаживать за ребенком («От твоего отца, дорогая, толку мало»). Я поняла, что мое детство закончилось. И была права.
Однажды мой психоаналитик попросил принести какую-нибудь фотографию Элисон. Я выбрала снимок конца 80-х, мы тогда всей семьей отдыхали в Бретани. Мы с Элисон стоим на пляже, обхватив друг друга за талию, в одинаковых красных купальниках с золотыми колечками на бретельках. Малышка Дженни сидит у наших ног и увлеченно играет парой розовых шлепанцев. Мамы в кадре нет, только ее длинная косая тень на песке. И папы нет, он фотографировал. В правом верхнем углу снимка темное пятно — папин палец попал в объектив.
Психоаналитик поинтересовался, почему я выбрала именно эту фотографию. Я объяснила: потому что Элисон в своем купальнике выглядела отпадно, а я — как черт знает кто, и страшно злилась на маму за то, что она заставила нас купить одинаковые. (Ей просто лень было ждать, пока я примерю другой купальник, но она, разумеется, сделала вид, что действует исключительно в воспитательных целях. «Право слово, меня удивляет, что ты так озабочена собственной внешностью. Веками женщин оценивали по их внешнему виду. В наши дни мы должны стремиться к тому, чтобы нас ценили за наш ум, за наши достижения в работе». Прекрасно, ответила я, через пятнадцать лет я и буду к этому стремиться, а сейчас можно мне вон тот красный в белый горошек купальник с юбочкой?)