Но случилось нечто, неожиданно расколовшее почву под ее ногами. И виной тому было ее собственное сердце. Ее мать умерла – и только после этого Джульетта поняла, как сильно ее любила.
Смерть матери не была неожиданной. Человеческое тело не способно долго выдерживать болезнь Альцгеймера. Но, когда конец все же наступил, он пробил стальную защиту Джульетты.
Она не ожидала, что будет горевать.
За минувшие годы она потеряла много других людей, и все они были ближе и дороже, чем сухая, скупая на эмоции мать, и однако груз прошлых потерь не шел ни в какое сравнение с той глухой опустошающей болью, которую она теперь ощущала. О чем она горевала, об отношениях, которых у нее никогда не было, или о том, что настал конец всем надеждам на будущее примирение? Она не знала. Но боль была острой и всепоглощающей – и отказывалась отпускать.
Будь у нее дети, она сейчас обратилась бы именно к ним в поисках утешения, которого никогда не получала от родной матери. Будь у нее по-прежнему постоянный партнер, она могла бы поделиться с ним своей болью. Но Джульетта ощущала сейчас истинное и полное одиночество. Люди были вежливыми, конечно, даже более того – переступали привычные границы, чтобы выразить свои соболезнования. Но чего-то не хватало – того, чего не могли ей дать обычные вежливые слова.
Так было ровно до того момента, три недели назад, когда случайный разговор в лифте принес ей неожиданное утешение.
Джульетта вернулась из недельного отпуска, отлично сознавая, что персонал уже знает о ее недавней потере. Пирс, ее верный заместитель, неуверенно предложил Джульетте объятия вдобавок к традиционному прикосновению щекой к щеке, и она видела сочувствие в глазах коллег, которые в тот день пришли на утреннее собрание редакции. Но к середине дня ее начало знобить, и она решила выйти на прогулку, чтобы успокоить нервы. Джульетта понимала, что это совершенно на нее не похоже, но она нуждалась в свободном пространстве, чтобы поразмышлять. А вернувшись, торопясь к лифту, двери которого уже закрывались, она заметила в нем Анну Браун, симпатичную девушку с ресепшена, которая смотрела на нее с состраданием.
– Благодарю, – выдохнула она, когда лифт начал подъем. – Анна, если не ошибаюсь?
Девушка кивнула и тут же протянула ей ладонь:
– Да. Анна Браун. Я работаю в приемной.
У нее был милый акцент, который Джульетта тут же опознала. Корнуолльский.
После второго развода она сняла дом у обрыва с видом на море неподалеку от Пэдстоу[10], где четыре месяца зализывала раны, бездельничая и каждый день прогуливаясь к местной деревеньке, чтобы купить газеты и необходимые мелочи. Она помнила тот успокаивающий эффект, который оказывали на нее разговоры с новыми соседями, и мягкий, певучий тон их речи, похожий на движение морских волн.
– Я знаю, кто вы, – ответила Джульетта, и ее улыбка начала угасать вместе с разговором.
А затем Анна Браун сказала:
– Простите, но мне действительно очень жаль, что ваша мама умерла.
За все то время, которое прошло после возвращения Джульетты из отпуска по семейным обстоятельствам, эта молодая женщина стала первой, кто прямо сказал о ее потере. Джульетта в изумлении покачала головой:
– Благодарю. Мы не были близки.
Для другого человека такая краткость стала бы предупреждающим сигналом. Но не для Анны.
– Я понимаю. Я тоже не близка со своей. И все же мама есть мама.
Это было самое обычное замечание, но в том лифте в тот день молодая женщина заговорила с Джульеттой Эванс так, как мало кто в ее жизни решался заговорить. И она поняла, что боль, давящая на нее, была на самом деле виной: она хотела тосковать по той, кто не сделал ничего, чтобы это заслужить. Слова секретарши с ресепшена наконец позволили ей горевать вопреки тому, что ее мать не была этого достойна.
А потому, когда команда топ-менеджеров дала зеленый свет программе ворк-шедоуинга в компании, Джульетта вспомнила доброту Анны и с личным интересом взялась за ее назначение. Теперь, глядя на лист совмещений, лежащий на ее столе в ожидании последних правок и подписи, она остановила палец на паре имен: Бен Мак-Ара и Анна Браун. Улыбнувшись, она откинулась на спинку своего дорогого директорского кресла из белой кожи. Как она и говорила, результат совмещения был идеален.