Но Гельбиг плохо знал истинное положение дел на юге. Его памфлет (как, впрочем, и другие сочинения) изобилуют грубыми ошибками. Саксонский дипломат собрал слухи и сплетни, которые распускались в Петербурге противниками Потемкина, и литературно оформил их. Миф о «потемкинских деревнях» пришелся очень кстати западноевропейским дипломатам: с одной стороны они не переставали указывать на пугающую мощь России, с другой (не смущаясь явным противоречием) говорили о мнимости этой мощи, ссылаясь на «потемкинские деревни». Либеральные русские историки второй половины XIX в. (в их числе В. А. Бильбасов) слишком доверчиво и некритически отнеслись к сообщаемым Гельбигом сведениям и способствовали распространению мифа, дожившего до наших дней.
Однако в 1807 г., в преддверии решительного столкновения с наполеоновской Францией, когда над русскими стратегическими позициями в Северном Причерноморье нависла реальная угроза со стороны жаждавшей реванша Порты (которую провоцировал на войну всеевропейский диктатор), русская цензура не пропустила в печать уже переведенный памфлет Гельбига. Важно подчеркнуть, что миф о «потемкинских деревнях» возник задолго до поездки императрицы на юг. Письма Екатерины, посланные во время путешествия, подтверждают это. Они пронизаны полемикой с влиятельными группировками, порочившими деятельность Потемкина в Причерноморье. Среди столичных сплетниц-«старушонок» императрица называет покойного графа Н.И. Панина. Это не случайно. Многолетний руководитель внешней политики России Панин ориентировался на берлинский двор. Вместе со своим воспитанником — наследником престола Павлом Петровичем — Панин принадлежал к так называемой «прусской партии», имевшей сильные позиции среди правящего класса. Из этих кругов шли слухи о выброшенных на ветер миллионах, о «карточной» легкой коннице, о непостроенных деревнях и городах.
Гельбиг в своем памфлете упомянул слухи, пущенные уже после путешествия. Так, показанные в Севастополе корабли были якобы торговыми судами, декорированными под военные. Но, как известно, легкая конница блестяще зарекомендовала себя в начавшейся войне, а «купеческие корабли» сумели одолеть турецкий флот, в течение столетий господствовавший на Черном море. Эти мифы ушли в небытие. А миф о «потемкинских деревнях» остался, хотя по сей день стоят основанные Потемкиным города и селенья — и первые среди них —- Херсон, Севастополь, Екатеринослав (ныне Днепропетровск). Елисаветград (ныне Днепродзержинск), Николаев, Симферополь, Мариуполь.
Разумеется, как и во всяком большом деле, были и недостатки, замеченные путешественниками. Так, император Иосиф в письмах председателю Гофкригсрата фельдмаршалу Ф. Ласси отмечал, что «херсонские укрепления выведены очень дурно, фасы очень длинны, куртины слишком коротки, фланги также, и поэтому все орудия для обстреливания фасов вытянуты в ряд, вдоль этих куртин, точь в точь, как у нас в Эгере и в Праге». Не понравились императору и земляные верки, насыпанные, по его мнению, очень небрежно, обложенные одним дерном. В Севастополе Иосиф заметил, что корабли построены из сырого леса, что экипажи плохо обучены, ибо укомплектованы большей частью солдатами сухопутных войск. Тяжелое впечатление оставили у императора госпитали, переполненные больными [69]. Все это было правдой. Но правдой было и то, что Потемкин в своих письмах и донесениях (большей частью неопубликованных и не известных историкам) еще в 1783—1785 гг, откровенно писал и о недостатках в строительстве укреплений, и о нехватке госпиталей и о многом другом, чего не заметили ни вездесущий Иосиф, ни другие участники путешествия. «Крепость Херсонская хотя и приведена в оборонительное состояние, но с великими пороками совсем противно положению о ней зделанному. Нет в ней при том нужнейших строении, как-то магазейнов и гошпиталей, казармы же полковые, кроме офицерских, — все землянки. Я употребил все способы к умножению зданий», — пишет он в донесении летом 1784 г. [70].