Заслуженный моряк, грек-волонтер, поступивший еще в 1769 г. на эскадру Г. А. Спиридова, участник Чесменского сражения и лихих набегов на приморские города Яффу и Бейрут, Алексиано был оскорблен этим назначением и решил подать в отставку. Из солидарности с ним хотели уйти все служившие на Черноморском флоте греки. Несколько англичан — морских специалистов, служивших по контракту, заявили о нежелании служить с «пиратом», сражавшимся против своей Родины. Суворову, сообщившему Потемкину о том, что он и Джонс встретились в Кинбурне, «как столетние знакомцы», пришлось мирить «господ Флагманов». В письме к Алексиано он заклинал его не оставлять службу, быть с Джонсом на образ римских консулов, «которые древле их честь жертвовали чести Рима», убеждал храброго моряка в переменчивости судьбы, сулящей новые победы и новые лавры. Суворову помогал Иосиф Рибас — дежурный бригадир главнокомандующего, считавший, что «эскадра перестанет существовать», если Алексиано удалится. Наконец, не без помощи Корсакова, Алексиано удалось уговорить. «С того самого времени, как я имел счастие принять Россию за свое отечество,— писал он Потемкину,— никогда я ни от чего не отказывался и прихотей на оказывал. Критические обстоятельства, в которых мы находимся, и любовь общего блага меня решили. Я остаюсь, но чувствую обиду». Положение усугублялось интригами Мордвинова, обиженного тем, что его отстранили от командования. Старший по званию, Суворов оказался в эпицентре конфликта между моряками. Еле сдерживаемое раздражение прорывается в письме его к Попову: «Ежели слушать общих прихотей, то у меня ближе всех моя подмосковная... Мы не французы, мы русские, я не наемник». Он делает все для того, чтобы поддержать хорошие отношения и с Нассау, и с Джонсом — командующими двух независимых эскадр: гребной и парусной. Его очень беспокоит положение Кинбурна, и он просит адмиралов прислать несколько судов для прикрытия крепости. Моряки ссылаются на ветер, на невозможность разделить силы и прочие причины, выходящие за рамки компетенции сухопутных начальников. Суворов вынужден принять правила игры: «Вы, как моряк, принимайте надлежащие меры,— пишет он Нассау, не мне, человеку сухопутному, Вам указывать». «Я солдат, а моряком сроду не был»,— прибавляет он в письме Джонсу. Прибытие американца нарушило субординацию среди морских начальников. Нассау, имея чин контр-адмирала, мог приказывать бригадиру Алексиано. С Джонсом Нассау оказался в равных чинах. Потемкин, занятый маршем главных сил к Очакову, не мог лично руководить операциями на Лимане. Поэтому Суворову пришлось использовать свой авторитет, чтобы накануне боев согласовать действия моряков между собой. Общее руководство принял на себя Haccav.
7 июня в 7 часов утра турецкая греоная флотилия, поддержанная несколькими парусными судами, пошла в атаку на русские суда, занявшие сильную позицию в Лимане. Встречный ветер не позволил действовать парусной эскадре Джонса, и все сражение вела гребная флотилия. И сам Нассау, и командовавший правым флангом Алексиано, где были запорожские лодки, и перешедший на гребную флотилию Джонс действовали энергично. Более искусная русская артиллерия решила дело. Турки потеряли один корабль и одну шебеку, взлетевшие на воздух, и, не выдержав огня, бежали. Газы Хасан даже приказал стрелять по своим, чтобы остановить бегущих.
«Батюшка Князь Григорий Александрович,—- коротко рапортовал Суворов, наблюдавший бой с Кинбурнской косы.— Цалую Ваши руки! Главное дарование великого человека — знать избирать особ по их талантам». Он пишет большое письмо морякам, поздравляя Нассау, Алексиано, Рибаса и его брата Эммануэля, голландца Винтера и других участников сражения. Он просит Нассау переслать ободрительную записку кошевому атаману Сидору Белому, командовавшему храбрыми запорожцами. И только одного офицера, отличившегося в сражении, Суворов «забывает» поздравить. Это инженер-полковник Корсаков. В большом письме Рибасу от 12—13 июня Суворов, вспоминая раздоры между моряками накануне сражения, резко отзывается о Джонсе и Мордвинове, о капризности морских начальников. «Коли по прихоти их не сбывается, сразу грозят отставкой... Это мое зубоскальство, хотя и против моей воли», — прибавляет Суворов. Но особенно досадил ему некто «С», который при обсуждении плана бомбардирования Очакова, разработанного Суворовым совместно с Нассау, бросил реплику, глубоко задевшую Суворова; «Все себе заграбил!» Он трижды повторяет эти слова по-русски во французском письме Рибасу.
Полевой, державший в руках это письмо и опубликовавший из него большие отрывки в своей книге, решил, что под «С» Суворов зашифровал Потемкина [89]. С тех пор и пошло: то один, то другой биограф Суворова помянет недобрым словом Светлейшею, якобы бросившего гневный упрек своему гениальному подчиненному: «Все себе заграбил!» Но Полевой не взял на себя труд процитировать письмо до конца. Оно не датировано. Полевой отнес его к середине июля, когда Потемкин был уже под стенами Очакова. Реплика «Все себе заграбил» предваряет в версии Полевого конфликт между Потемкиным и Суворовым, происшедший после неудачного дела 27 июля. Прочитаем внимательно текст письма, дошедшего до наших дней в оригинале. Из текста следует, что оно написано после сооружения второй батареи на Кинбурнской косе (закончена 10 июня) и до второго сражения на Лимане, которое произошло 17—48 июня.