В лунном свете он разочаровал меня, потому что выглядел обычным сараем. Подойдя поближе, я разглядела всю его ветхость: ржавчину на водостоке, облезлую краску на окнах и комок бумаги, которым заткнули щель в деревянной раме, чтобы не было сквозняков.
Дверь без труда открылась, и я задержалась на пороге, пока мои глаза не привыкли к темноте. Лунный свет проникал сквозь грязные окна и отбрасывал на пол тени. Я услышала запах слов еще до того, как увидела их, и на меня нахлынули воспоминания. Когда-то Скрипторий казался мне волшебной лампой джинна.
Я вытащила из кармана письмо Дитте. Оно все еще оставалось смятым, поэтому я села за сортировочный стол и постаралась его расправить. Зажигая свечу, я почувствовала себя настоящей бунтаркой. Сквозняк трепал язычок пламени, но не гасил его. Я капнула немного воска на стол и вставила в него свечу.
Нужное мне слово было уже опубликовано в Словаре, но я знала, где хранились его листочки. Я провела пальцем по ряду ячеек A — Ant. Слова моего дня рождения. «Если бы Словарь был человеком, — сказал однажды папа, — то A — Ant были бы его первыми шагами».
Я вытащила из ячейки небольшую стопку листочков и открепила от них заглавный листик.
Бросать.
Самому раннему примеру было около шестисот лет, а слова в нем — трудные и искаженные. Чем больше я читала, тем понятнее становились примеры. В самом низу стопки я нашла листочек, цитата которого мне понравилась больше всего. Она была написана чуть раньше моего рождения и принадлежала мисс Брэддон[20].
«Я чувствовала себя брошенной и одинокой в этом мире».
Я прикрепила листок к письму Дитте и снова перечитала цитату. Одинокой в этом мире.
У слова одинокий была отдельная ячейка, и пачки листочков лежали друг на друге. Я взяла самую верхнюю и развязала шнурок. Все листочки делились на группы по смыслу, а на заглавных листках были написаны различные определения слова. Я знала, что если возьму с книжной полки тома A и B, то найду в них все эти значения и цитаты к ним.
То определение, которое я выбрала, написал папа. Я разобрала его мелкий почерк: совсем один, без сопровождения, уединенный.
Мне стало интересно, обсуждал ли папа с Лили все варианты слова одиночество. Лили никогда не отправила бы меня учиться в Шотландию.
Я забрала листок с определением слова одинокий, а остальную пачку положила обратно в ячейку. Вернувшись к столу, я прикрепила определение папы к письму Дитте.
Тишину прорезал протяжный звук. Так скрипели петли ворот.
Я оглядела Скрипторий, надеясь найти место, где можно спрятаться. Меня накрыла паника. Я не могла позволить забрать у меня эти слова. Они объясняли мои чувства. Просунув руку под юбку, я спрятала письмо с листочками под резинку панталон. Потом я взяла свечу со стола.
Дверь открылась, и в Скрипторий проник лунный свет.
— Эсме!
Папа. Я почувствовала и гнев, и облегчение одновременно.
— Эсме, опусти свечу!
Свеча искривилась. Воск капал на черновики, разложенные на столе, и склеивал их страницы. Я взглянула на ситуацию папиными глазами. И увидела то, что увидел он. Я представила то, что представил себе он. Неужели я способна на такое?
— Папа, я бы никогда…
— Эсме, отдай мне свечу!
— Ты не понимаешь, я просто…
Папа задул свечу и рухнул на стул. К потолку потянулась дрожащая струйка дыма.
Я вывернула карманы и показала, что они пустые. Думала, что папа захочет проверить мои носки и рукава, поэтому смотрела на него так, словно мне нечего было скрывать. Он лишь тяжело вздохнул и поднялся, чтобы выйти из Скриптория. Я пошла следом. Когда он шепотом велел мне осторожно закрыть дверь, я выполнила его просьбу.
Утренняя заря только начинала окрашивать сад. В доме было темно, только в самом верхнем окне над кухней мигал огонек. Если бы Лиззи выглянула в окно, она бы меня увидела. Я почти физически почувствовала тяжесть сундука, когда представила, как вытаскиваю его из-под кровати.
Но Лиззи и ее сундук были так же далеки от меня, как Шотландия. До отъезда я их не увижу — это и есть мое наказание.
Апрель 1898
Папа приехал ко мне в Колдшилс во время пасхальных каникул. Он получил письмо от сестры, моей настоящей тети. Она беспокоилась за меня. Всегда ли я была такой замкнутой? Она-то помнила меня другой — веселой и любознательной. Тетя сожалела, что не навестила меня раньше — не получалось! — но она заметила у меня синяки на обеих кистях. «От хоккея», — объяснила ей я. «Чушь!» — написала тетя папе.