— Может, я могла бы пойти с тобой по делам и сама подслушать разговоры? Я не буду тебе мешать, просто буду слушать и, если мне попадется интересное слово, его запишу.
— Может быть, — сказала Лиззи.
По субботам я начала вставать пораньше, чтобы идти с Лиззи на Крытый рынок. В моих карманах лежали листочки и два карандаша, а я ходила за Лиззи, как барашек за Мэри[30]. Мы начинали с фруктов и овощей, чтобы успеть купить самые свежие. Потом отправлялись в мясную лавку, рыбный магазин, пекарню и к бакалейщику. Обходили ряд за рядом, заглядывая в окна магазинчиков, где продавали шоколад, шляпы или деревянные игрушки. Напоследок мы посещали маленькую галантерею. Лиззи иногда покупала себе новые нитки и иголки, а я чаще всего возвращалась домой разочарованной. Торговцы были дружелюбными и вежливыми и использовали заурядные слова.
— Они хотят, чтобы ты потратила у них свои денежки, поэтому не рискуют поранить твои нежные ушки, — объяснила Лиззи.
Изредка я улавливала непонятные слова, когда мы проходили мимо торговца рыбой или мужчин, разгружающих тележки с овощами, но Лиззи отказывалась спрашивать их значение и мне не разрешала.
— Если так будет продолжаться, Лиззи, я никогда не наберу слов.
В ответ она пожимала плечами и шла дальше по рынку своей проторенной дорожкой.
— Наверное, мне придется и дальше спасать слова из Скриптория.
Лиззи сразу же насторожилась, на что я и рассчитывала.
— Но ты же не станешь?.. — начала она.
— Не знаю, смогу ли я себя сдерживать.
Лиззи долго смотрела на меня, потом сказала:
— Давай посмотрим, чем сегодня торгует старая Мейбл.
Мейбл О'Шонесси притягивала и отталкивала одновременно, как две стороны магнита. Ее лавка была самой маленькой и скромной — два деревянных ящика, поставленных бок о бок, были завалены найденными на улице вещами. Обычно Лиззи водила меня другой дорогой, и долгое время Мейбл была для меня мимолетным призраком из острых костей, грозящих порвать тонкую сухую кожу, и в рваной шляпе, едва прикрывающей проплешины на голове.
Когда мы подошли близко, стало ясно, что Лиззи и Мейбл хорошо знакомы.
— Мейбл, ты сегодня ела? — спросила Лиззи.
— Даже на черствую булку не наторговала.
Лиззи достала булочку из нашей сумки и протянула ее Мейбл.
— А это еще кто? — спросила она с полным ртом хлеба.
— Эсме, это Мейбл. Мейбл, это Эсме. Ее отец работает у доктора Мюррея, — Лиззи смущенно посмотрела на меня. — Эсме тоже работает над Словарем.
Мейбл протянула мне руку. Длинные грязные пальцы торчали из рваных перчаток. Вообще-то я не любила рукопожатия и машинально обтерла обожженную кисть о ткань юбки, как будто хотела защитить ее от неприятностей. Когда я все-таки протянула руку, старуха рассмеялась.
— Такое ничем не вытрешь, — сказала она.
Мейбл схватила мою ладонь двумя руками и исследовала ее, как доктор во время осмотра. Она осторожно перебирала мои пальцы, сгибая и разгибая их суставы. Ее пальцы казались столь прямыми и ловкими, сколь мои кривыми и неуклюжими.
— Они работают?
Я кивнула. Мейбл отпустила мою руку и жестом показала на свой прилавок.
— Тогда ни в чем себе не отказывай.
Я начала перебирать ее товар. Неудивительно, что она ничего не ела: все, что она продавала, было обломками разбитых вещей, вытащенных из реки. Единственными уцелевшими вещами были чашка и блюдце, оба со сколами, но еще пригодные для использования. Мейбл поставила чашку на блюдце, как будто они были чайной парой, хотя никогда таковой не являлись. Пить чай из такой посуды стал бы только нищий, но из вежливости я взяла чашку в руки и начала рассматривать изящный узор из роз.
— Фарфоровая. И блюдце тоже, — сказала Мейбл. — Ты ее к свету поднеси.
Она не врала. Оба изделия были сделаны из тонкого фарфора. Я поставила чашку с розами на блюдце с колокольчиками. Они весело смотрелись друг с другом, особенно на буром фоне остального. Мы обменялись улыбками.
Мейбл снова кивнула на товар. Я прикоснулась, перевернула и взяла еще пару предметов. Одним из них была палочка размером с карандаш, но скрученная по всей длине. К моему удивлению, она была гладкой, как мрамор. Когда я поднесла ее поближе, чтобы рассмотреть странный узел на одном конце, перед моими глазами появилось лицо старика. На нем морщинами были высечены все тяготы его жизни, а длинная борода обвивала изгиб палки. Я почувствовала легкий трепет в груди, когда представила эту вещицу у папы на столе.