…И теперь я двигаюсь вокруг тебя, цивилизация, подобно электрону: средь твоего гвалта и трудов, твоей обыденности и совместных усилий, я — пылинка с отрицательным зарядом, что вращается и кружит; без измеримого существования, не считая статистического, я везде, а значит — нигде; я избегал внимания вот уже восемь дней кряду: я иду по району Уолнат-стрит или стою на Гленстоун-стрит, притворяясь, будто жду автобус, и ем пенопластовые остатки помойных булочек и мятые останки шоколадного пирога, подхваченные с крайних столиков в забегаловках, куда я хожу в туалет, но меня ни разу не остановила полиция: ни сирен, ни арестов для допросов, ни проверок документов, ни мимолетных, но резких взглядов от серьезных людей, увешанных охранным снаряжением; ни в чем они не изменили мою орбиту; другими словами, они всецело признали мою невидимость…; здесь, сейчас я наконец консумировал свою тенденцию к небытию, даже довел ее до непредвиденного уровня совершенства; отныне моя единственная функция в этом мире — доказывать, что я несущественен; каждый накопленный мною опыт — лишь очередное касание ластика; и опыт бесконечен…
…К примеру, пять ночей назад: пять ночей назад я после полных трех дней на улице решил вернуться — чтобы расследовать; меня потянуло взглянуть, что за это время произошло в центральной точке, некогда известной как мой дом; так что ранним вечером после блужданий по городу — я игрался, спрашивая у людей дорогу до несуществующих улиц, — сразу после десяти часов я сделал поворот; быстро двигаясь, направился петляющим маршрутом по самым непроходным дворовым кварталам и ощутил гранулированный переход от урбанистически безразличных общественных владений к мягко массивному своему району; потом значительно замедлился; наконец достигнув своего квартала, обогнул темный угол, примерно так, будто преследую кого-то, подкрадываясь мелкими шажками, с силой задерживая дыхание; и когда я наконец свернул к своему двухэтажному дому, вот что узрели мои воронки глаз: никаких патрульных машин перед дверями с никакими вращающимися мигалками; никаких бдительных соседей в подсвеченных изнутри окнах; никаких новоприбывших родственников; только привычная лиственная тьма, обволакивающая серо-зеленую «солонку»[5], укутанную зыбкой пригородной тишью; ничего не изменилось; ничего не отличалось; ничего не потревожено; я застиг невидимость в действии…
…Затем я несколько минут оставался снаружи, спрятавшись за деревом на другой стороне улицы, и только наблюдал; а потом решил, что должен войти: мне нужно было видеть, что это не притворство и фасад, найти конкретные признаки своего отсутствия; так что я сторожко приблизился к дому неторопливыми, шепчущими по тротуару шажками, а потом медленно продвигался по гипсокартонной подъездной дорожке; но замок входной двери легко разжался перед моим ключом, как и всегда, а прихожую все так же окружали знакомые гардеробы; далее, в гостиной, по-прежнему был стерт до куцей опустошенности коврик перед продавленным диваном, где моя мать садилась смотреть телевизор, пока ее вековечная пепельница всегда ожидала на пластмассовом столике с металлическими ножками; другими словами, ничто не отличалось, ничто не переменилось: нельзя было сказать, что я пропал на три полных дня; предметы, мебель — все по-прежнему оставалось на месте, и мое небытие ничем это не изменило; никаких — совершенно — следов моей невидимости…
…Но тогда встал вопрос: а с чего им быть?; с чего они будут?; моя мать работает помощником ночного дежурного в Лейклендской региональной больнице и из-за работы и долгих сверхурочных не бывает дома шесть вечеров в неделю; таким образом, обстановка в моем доме тем тихим вечером целиком встраивалась в принятую традицию: последние десять лет мы с матерью в обычном порядке не видели друг друга целыми днями; встав в колею наших взаимодополняющих графиков, мы проходили через противоположные квадранты вращающейся двери в затяжном пируэте, каким восхитился бы и Штраусслер; конечно, встречи случались, и время от времени я замечал в пепельнице козью ножку ее сигаретного окурка или раскрытый журнал на диване, и всегда можно было рассчитывать на наполненность холодильника; но наши орбиты практически никогда не пересекались; поэтому тем вечером, в тот миг, когда я был там, оглушенный неизменным единообразием своего дома, я понял, что должен сделать: я достал из холодильника пачку апельсинового сока и поставил на кухонную стойку, с силой — на металлический край раковины; даже на самой грани над провалом раковины; затем подтащил от кухонного стола, на котором пестрела родинками сигаретных ожогов пластиковая скатерть с орхидейным узором, один из стульев и поставил в гостиной, просто посреди комнаты; вот это, подозревал я, будет замечено — обязательно будет замечено; и тогда ушел, щелкнув за собой дверью, обратно в ночь и ласковый ветер, к его прохладе и легкой подвижности, к его темному свету средь тишины, что происходит не от сдержанности, а от глубины; другими словами, я снова был снаружи: снаружи — в своей искусственной невидимости…
5
Традиционное строение дома с длинным скатом вдоль одной стороны, напоминающее старинную деревянную солонку.