Я помню, отец назвал тогда несколько фамилий, но у меня сохранилась в памяти одна — Плетнев[52]. Отец (он был Петербургского университета) знал Плетнева и начал говорить, что это — очень хороший, добрый человек и, действительно, непременно примет в «нем» участие... С этих пор я почувствовал к Плетневу какое-то необъяснимо горячее, чуть не восторженное чувство и потом все расспрашивал о нем отца. Через семь лет, когда я приехал в Петербург поступать в университет, где он был в это время ректором, я помню, в каком волнении ожидал я увидать его...
— Так что они наверно «его» спасут? — сказал я.
Мне никто не отвечал. Я опять повторил вопрос.
— Да, если он доберется до Петербурга, — сказал отец.
— Там уж наверно спасут?
— Да, — повторил отец.
— А если нет?
— Тогда плохо...
— Что ж, тогда его опять к дяде?
— Отдадут опять ему... Ну да ты уж успокойся, доберется до Петербурга... Вот только «он» глупо сделал, что ушел, не дождавшись. «Ему» бы надо было дать денег на дорогу, рублей хоть сто...
— А если бы его догнать?
— Ты разве знаешь, в какую сторону «он» пошел?.. «Он» тебе ничего не говорил?.. Ты «его» не видал? — спросил отец, и мне показалось, что он представляет себе, что я будто бы знаю, куда «он» пошел...
— Я «его» не видал, — сказал я. — Как вчера пошел спать, так я «его» больше уж и не видал.
— Ну так где же «его» сыщешь? Днем «он» наверно будет где-нибудь укрываться, идти будет ночами... Вот только беда, если «он» будет пить. Тогда наверно попадется, и тогда уж «ему» конец... Тогда уж «он» от дяденьки твоего не уйдет. Он, я думаю, в клетку тогда «его» посадит...
— Анна Карловна, идите в сад гулять с детьми, — сказала матушка.
Она всегда нас куда-нибудь отсылала, когда почему-нибудь находила, что нам не следует слышать начавшийся разговор. Так и теперь. Она послала нас потому, что, по ее мнению, нам не следовало слышать то, что говорил отец про дядю...
Анна Карловна собрала нас и увела.
Вечером в тот же день, когда, я зачем-то вошел в кабинет, где сидели отец с матушкой, я услыхал еще такой отрывок из их разговора:
— Это может ведь очень скверно для него кончиться... Из этого может разыграться целое следствие. Его из имения выведут... Имение возьмут в опеку... — говорил отец.
— Это ты про кого? — спросил я.
— Все про дяденьку твоего...
— За что?
— Чтоб людей не мучил...
— Для чего это ты рассказываешь ему? — сказала матушка. — Ребенок и так какой-то странный, а ты ему еще рассказываешь...
— Какой же он «странный»? Мальчику десять лет, разве он не понимает? Ведь ты все понимаешь? — спросил он меня.
— Все, — улыбаясь, сказал я.
— Ну вот видишь...
Но матушка удивленно пожала плечами, сказав, что воображает, как это я все понимаю, и заговорила о том, что лучше бы подумать, как это вот послезавтра везти меня в гимназию...
VII
Наступил наконец и день отъезда. С вечера все уж было уложено, завязано. Утром оставалось только велеть запрячь лошадей, закусить на дорогу, проститься и — в путь. Филипп Иваныч — человек, который должен был со мною ехать и потом остаться при мне в пансионе (у нас в пансионе у каждого был свой человек), — тоже ходил уж совсем как посторонний.
— Филипп! — зовет отец.
— Ах, дайте ему собраться. Человек завтра уезжает, а его всё зовут, — вмешивается матушка.
И Филипп ходил с каким-то совсем особенным выражением в лице, даже что-то такое надел, чего на нем прежде не было; говорил он серьезно, тихо.
— Пожалуйста же, Филипп...
— Да уж будьте покойны, матушка. Лишь бы, бог дал, учились они хорошо...
Филипп был очень хороший человек. Он был испытанной честности и пользовался доверием в доме. Его посылали в город за покупками. Он же ездил и в Москву с шерстью. Железных дорог тогда не было, и он ездил туда с этой шерстью на подводах. Уложат, бывало, шерсть в тюки, зашьют в рогожу, навалят тюки на подводы и поедут. Там Филипп ее продавал где-то, получал деньги. Потом покупал по списку все нужное «для дому» — зеленый горошек, вина у Депре[53], чай, кофе, сахар, макароны и т. д. Возвращение его из Москвы было целым событием. По приблизительному расчету дней начинали поджидать его задолго.
— Что это Филипп не едет? — говорит отец.
— Не управился еще.
— Да уж пора бы. Разве в дороге что...
— Ах, у тебя все что-нибудь... приедет, бог даст, — успокаивает матушка.
Наконец Филипп приезжает...
— Филипп Иваныч приехал, — докладывает лакей.
— A-а!.. Приехал... ну, зови его сюда.
Филипп с дороги в высоких сапогах, для ловкости и для сохранности денег, которые он привез из Москвы за шерсть и которые у него в боковом кармане, подпоясан кушаком. Стараясь тише стучать своими сапогами по полу, он идет — мы слышим — и останавливается в дверях.
52
Плетнев Петр Александрович (1792 — 1865) — русский поэт, литературный критик, профессор русской словесности, а затем ректор Петербургского университета, академик. Друг Л. С. Пушкина, после его смерти до 1846 г, издавал «Современник».