— Он найдется-с, — тихо и глухо, как бы сам с собою, проговорил Иуда.
— А, чепуха какая! — воскликнул исправник. — Ну что вздор этот рассказывать!..
И, обращаясь к нам, сказал:
— Уверяет, что если бы у него было три тысячи рублей, он его отыскал бы.
— Да как же это так? — спросил я.
— А уж так-с... Есть... тайна тут одна-с, — сказал Иуда.
Мне показалось, когда он говорил это, что в глазах у него что-то не в порядке, что он как будто сумасшедший.
Я молча вопросительно взглянул на исправника. Он кивнул мне головой в знак согласия.
— Ну что ж? Пей. Выпей же, Иуда Васильевич, — сказал он. — Выпьем с тобою.
Девочка уплетала закуски, крупно жуя всем ртом.
— Это вот-с какая тайна, — смотря на налитую и стоящую перед ним рюмку и как-то хитро — совсем как сумасшедший — улыбаясь, сказал Иуда и начал рассказывать что-то странное, с какими-то пропусками, умолчаниями, поминутно переходя от отчаяния к иронии, — и опять мрачное вдруг выражение в лице.
— А Подкопаев-то, что ж, не дает? — прервал вдруг его исправник.
Иуда молчал.
— Обещал дать денег и назад теперь? Да?
— Нету, говорит, — сказал Иуда. — Не дает.
— Подлецы они — эти купцы, — проговорил исправник.
— Деньги его-с, — ответил Иуда, — власть над ними его...
— Да все-таки подлец. Обещал, и назад.
Иуда, точно что вспомнив и точно боясь забыть это, вдруг встал; девочка, глядя на него, тоже встала.
— Вы уходите? Куда же вы так торопитесь? — спросил я.
— Нам надо-с, — ответил он. — Липа!
Девочка стала выходить из-за стола. Она сидела на диване.
— Прощай, Иуда Васильевич, — прощаясь с ним за руку, сказал исправник.
—В передней, получая от меня деньги и смотря на них, Иуда усмехнулся как-то многозначительно.
— Надо копить, копить... — проговорил он, хитро улыбаясь, и поднял одну бровь...
Он сделал то, что я потом дня два все не мог отделаться от воспоминаний о том времени: Василий Прокофьич, снегири, няньки, Евпраксеюшка, дядя, Марфуша, тетя Рая...
Все это ушло куда-то, остался один он — итог всего.
ПРАЗДНИК ВЕНЕРЫ
I
Недалеко от нашей деревни было большое село Знаменское, тысячи три душ. Нас, детей, отпускали с гувернерами и гувернантками кататься, и мы всегда просили, чтобы кучеру приказали ехать мимо Знаменского. Там, на горе, был большой белый каменный барский дом с колоннами, с бельведером[65] и множеством каких-то беседок и павильонов, очень красиво выглядывавших из темной зелени старинного и обширного сада. К саду примыкал парк, и в этом парке тоже были беседки и павильоны. Дом с усадьбой, сад и парк были на одном — крутом берегу реки, а на другом, на пологом, деревня — длинные и сплошные ряды низеньких, грязных мужицких изб.
Когда, катаясь, мы проезжали по деревне, из изб выходили бабы, мужики, ребятишки, становились в ряд и кланялись нам. Наша гувернантка-немка, Анна Карловна, и гувернер-француз, мсье Рамбо, всегда очень важно и милостиво отвечали им на их поклоны. Ни у нас в деревне, ни у кого из соседей этого обыкновения, то есть чтобы мужики выходили и кланялись, не было, и это нас занимало и удивляло.
— Отчего это только тут так?
— Оттого, что здесь народ вежливый; его учат этому.
Немка Анна Карловна говорила это таким тоном, что можно было понять, что это ей нравится.
В Знаменском никто не жил, то есть дом с колоннами, и флигеля, и все эти павильоны стояли пустые, с заколоченными окнами и дверями. Знаменское принадлежало какому-то Емельянинову — это мы знали, — очень богатому человеку, жившему постоянно в Москве и занимавшему там какой-то важный и почетный пост. Кроме Знаменского, у него были еще и другие имения в соседних губерниях, но на лето он переезжал из Москвы в свое подмосковное, где у него тоже были и дом, и флигеля, и даже свой театр; в прочие имения он не заглядывал. Этими имениями заведовали разные его управляющие и присылали ему с них доходы и оброки.
Знаменское таким пустынным я помню, когда мне было лет двенадцать. Потом, когда мне было уж лет четырнадцать, я помню его оживленным: в усадьбе движение, на дворе видны экипажи, народ, то есть ходят в красных рубашках кучера, конюхи, видны торопливо проходящие куда-то по двору повара в белых куртках и белых колпаках. В доме и флигелях окна уж не заколочены: там везде живут. Я помню даже и то, какие этому оживлению Знаменского предшествовали разговоры. К нам приезжали соседи и рассказывали, что, по слухам, в Знаменское скоро приедет Емельянинов, навсегда покидающий Москву, так как там у него вышла какая-то неприятная и скандальная история, и он поэтому вышел в отставку и поселяется в Знаменском. Он везет с собой свой оркестр, театр, балет.