Анри приказал убрать ещё не заколоченные крышки, снял шляпу, перекрестился и, тихо выговаривая на латыни слова молитвы: «Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им Свет Вечный, да покоятся они с миром!» — двинулся между гробами, заглядывая в заострённые смертью черты побледневших обескровленных лиц. Жаркое карибское солнце делало своё дело, торопя людей вернуть земле то, что взял у неё когда-то Творец для создания человеческой плоти[149], но послушные католическим канонам испанцы терпеливо оплакивали почивших, дожидались третьего дня от кончины, не взирая на всё усиливавшийся трупный запах. Вот и Анри, верный традициям и по зову благородного сердца ходил сейчас среди гробов, отдавая последнюю честь защитникам Белиза и прося у бога снисходительности к тем, за кого в силу тех или иных обстоятельств не было кому просить. Увидев знакомое лицо, альмиранте между словами молитвы вставлял его имя, невольно вспоминая связанные с этим человеком моменты своей жизни, а встречая незнакомые лица ещё горячее читал слова обращения к Матери Божьей, прося у неё заступничества за этих мужчин перед сыном её. Увидев среди погибших старого солдата Максима Гомеса, присоединившегося к Анри ещё на «Чайке», он присел у его тела, не успевшего упокоится в гробу и ожидавшего своего последнего пристанища на земле, прикрытый старой парусиной. В памяти всплыл эпизод одного из первых боёв, в котором опытный каталонский вояка прикрывал спину молодому отважному торговцу. «Покойся с миром, старый солдат!» — мысленно пожелал Анри душе каталонца и, самолично прикрыв лицо погибшего, поднялся. Неподалёку, вдоль рядов тел, прикрытых парусиной, медленно шёл дон Себастьян с непокрытой головой, что-то бормоча. Прислушавшись, Анри различил слова молитвы: «Бенедикта Ту ин мулиерибус эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус! Санкта Мария, Матер Деи, ора про нобис пеккаторибус нунк эт ора мортис нострэ…». Дождавшись, когда капитан-лейтенант завершил свой траурный обход, Эль Альмиранте насадил шляпу и, кивнув дону Себастьяну, дал сигнал батракам и под удары топоров, заколачивавших крышки гробов, направился к воротам…
Как только кукушка на часах прокуковала четыре раза, Агата мягко остановила фонтан откровений пана Бенеша, пообещала ему при следующем визите провести с ним небольшую медитацию, напомнила о необходимости неукоснительного выполнения её рекомендаций и, попросив передать ожидавшей в коридоре пани просьбу пару минут подождать, проводила пациента до двери. Подтянув шишки-гири старых часов, специально для кабинета выпрошенных у бабушки мужа, Агата устало опустилась на диван. Рабочий день ещё не закончился, а силы были на исходе. К счастью, за дверью ждала последняя пациентка. Прежде чем позвать её, чтобы взять себя в руки Агата несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от печали, передавшейся ей от Анри, когда тот узнал о гибели своих капитанов и волнения, вызванного арестом испанца.
Когда прозвучали слова: «…в тяжких преступлениях против Испании и веры…», по спине Агаты побежал холодный ручеёк, а в голове тут же всплыли картинки застенков инквизиции с дыбой и знаменитым «испанским сапогом», «Молот ведьм» и Торквемада. Даже не задумываясь над тем, чей испуг облил её потом, женщина, осознавая, что вместе с Анри и ей придётся прочувствовать все «прелести» допроса «с пристрастием», откинулась на спинку стула, дрогнувшим голосом сослалась на сердечный приступ и, пообещав пациентке провести дополнительную бесплатную консультацию, попросила её уйти и закрыла глаза. Напряжение нарастало, а из глубины подсознания вылезал ужас. Лишь когда заговорил дон Себастьян, Агата почувствовала, как страх стал медленно покидать её сознание. Когда же рядом с Анри появился Фернандо, пришла уверенность что всё обойдётся. Тем не менее пережитые волнения лишили женщину сил, и она позвонила мужу, попросив его приехать за ней на машине. Ярослав сразу понял, что случилось нечто неординарное — обременять кого-либо просьбами не было свойственно его жене, потому он, не задавая лишних вопросов, лишь коротко бросил: «Еду!» и положил трубку.
В ожидании вердикта суда и приезда мужа Агата, поняв, что пытки им с Анри не грозят, окончательно успокоилась, но, тем не менее, решила поискать информации о испанской инквизиции. К моменту, когда падре Игнасио провозгласил готовность признать донос оговором, она уже знала, что, оказывается, в семнадцатом веке с инквизицией всё было совсем не так, как во времена Торквемады. Пока Анри клялся перед священником и выяснял насчёт энкомьенды, Агата успела узнать об истории испанской инквизиции много интересного. Оказалось, что в ней было два периода. Так называемая «старая инквизиция» не была централизована. Это были разрозненные группы монахов и священников, которые «по зову сердца» боролись по всей Европе с любым инакомыслием, но непосредственно в Испании они не сильно зверствовали, предпочитая переубедить «заблудшего», а не сжечь его. Период «новой инквизиции» начался с момента соединения Кастилии и Арагона в одну монархию браком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. Именно эти двое при поддержке папы Сикста IV в 1478 году и создали самостоятельную структуру, не подчинявшуюся Риму, для насильственной христианизации евреев и мусульман, желая превратить Испанию в исключительно католическое королевство. В 1483 году назначением главой католической инквизиции Томаса Торквемады и начинается «эпоха костров». Главной целью становятся евреи.
149
Имеется в виду библейский сюжет о создании человека: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою», — книга «Бытие», глава 2