Спускаясь в зал, аристократ заметил за одним из больших столов солдат в тёмно-синих колетах. До него донеслись громкий гогот и нестройное пение. Остановившись, он прислушался, всматриваясь.
«… А змеюка суруруку тяп солдатика за руку,
И солдатик тот сомлел да надолго заболел.
Вот такая эта сука, та змеюка сурурука![161]» — разнеслось по трактиру.
Немногочисленные посетители, слушавшие песню, одобрительными выкриками подбадривали поющих.
«Вот так же громко, наверное, солдаты в воскресную ночь обсуждали и другие подробности экспедиции и боя», — задумался дон Себастьян.
Разглядев среди пехотинцев знакомые лица, он направился к ним. Солдаты прекратили петь и поднялись. Капитан-лейтенант махнул рукой, разрешая им снова сесть и, напустив на себя добродушия, поинтересовался:
— Это кого же Господь одарил талантом стихоплётства?
Не сговариваясь, пехотинцы дружно посмотрели на смутившегося под внимательным взглядом гранда Педро Гомеса — абордажника с «Победоносца». Польщённый вниманием офицера, Педрито — так уменьшительно-ласково звали его товарищи за невысокий рост — поднялся и, ударив себя кулаком в широкую грудь, горделиво гаркнул:
— Меня, ваша милость!
Дон Себастьян с едва заметной улыбкой бросил на стол несколько мараведи и, поискав глазами трактирщика, крикнул:
— Сеньор Сандро, пива поэту! — и под одобрительные возгласы солдат, махнув слуге, вышел на улицу.
Дождь кончился. Умытое ливнем солнце уверенно раздвигало тучи, озаряя черепицу крыш и покрывая ещё мокрые улицы душным густым маревом.
Добравшись до Пласа де Монтехо, дон Себастьян отправил слугу к идальго Фернандесу просить позволения нанести ему деловой визит, а сам направился в здание кабильдо.
Поинтересовавшись у привратника где находится архивариус, приблизился к указанной двери и, недолго думая, решительно распахнул её и вошёл.
Немолодой эмплеадо[162], повернувшись на звук, недоумённо посмотрел на незваного посетителя. Его густые седые брови негодующе сошлись на переносице, тем не менее он поднялся и, пробежавшись взглядом по богато одетому визитёру, сухо спросил:
— Кто вы и что вам угодно, сеньор?
Себастьян, прикрыв за собой дверь, подошёл ближе и, нарочито осмотрев пожилого мужчину, представился. Эмплеадо отвесил ему поклон и заговорил, не поднимая головы:
— Я — архивариус Камило Санчес Муньос. Чем я могу послужить вашему превосходительству?
— Полагаю, вы были на вчерашнем кабильдо абьерто и знаете о суде над уважаемым сеньором Анри Верном? — голос аристократа был строг и высокомерен.
— Да, ваше превосходительство.
— В таком случае я не буду тратить на пояснения ни ваше, ни своё время. Мне необходимо видеть донос на сеньора Анри.
— Я с превеликим удовольствием исполню желание вашего превосходительства, но после того, как увижу разрешение сеньора алькальда предоставить вашему превосходительству все бумаги, касаемые вчерашнего суда, — учтиво глядя в пол ответил архивариус.
Дон Себастьян, звякнув одним из кошельков, неторопливо развязал его и стал неспешно выкладывать на бюро серебряные монеты, внимательно наблюдая за эмплеадо. Когда на поверхность легло третье песо, архивариус, исподлобья следивший за руками аристократа, напрягся.
— Это заменит подпись алькальда, сеньор Камило? — вкрадчиво-мягко спросил гранд.
— Возможно, ваше превосходительство, но подпись сеньора Рикардо выглядит немного длиннее, — ответил архивариус и, когда рядом с лежавшими монетами появилась ещё одна, сгрёб их и засуетился, разыскивая в ящичках бюро требуемое. — Вот то, что ваше превосходительство желал видеть. Вашему превосходительству повезло — я ещё не успел подшить этот документ к протоколам вчерашнего заседания, — и эмплеадо подал аристократу найденный лист.
Себастьян принял бумагу с такой осторожностью, словно она была пропитана ядом. Осматривая её, он сразу же отметил превосходное качество. Такая продавалась в Белизе лишь в лавке сеньора Мигеля Кастельяноса и стоила весьма дорого. Несмотря на то, что лист был несколько измят, на нём не было пятен. Вниманию капитан-лейтенанта не ускользнуло и то, что написанные чернилами строки не были размазаны, хотя и не отличались особой ровностью.
«Это явно писали не на грязном столе в трактире. Да и, похоже, автор сего послания не забыл присыпать его песком», — сделал вывод дон Себастьян. Пробежав глазами по тексту, он укрепился в уверенности, что донос — дело рук человека не бедного и образованного, знакомого не только с грамотой, но и эпистолярным жанром.