— Ваша милость очень добра ко мне, — наконец-то молодой человек сумел взять себя в руки и выдать вразумительную фразу, принимая книгу и низко кланяясь.
Возможно, говорливая дочь графа Альменара сказала бы ещё что-нибудь, но в этот момент клирик прокашлялся, перекрестился и под сводами нефа разнёсся его зычный голос:
— Патер ностер, кви эс ин целис[67]…
И верующие хором подхватили:
— Санктифицетур номен туум[68]…
Анри, благодаря учёности отца знавший латынь, хорошо понимал смысл произносимого и с упоением вторил:
— Адвениат регнум туум, фиат волюнтас туа, сикут ин цело эт ин терра[69]…
Закончив молитву к Отцу Небесному, клирик нараспев начал восхваление Матери Божьей:
— Аве Мариа, грациа плена[70]…
— Доминус текум: бенедикта ту ин мулиерибус[71], — полетел под сводами красивый барион дона Себастьяна, сливаясь с голосами прихожан.
— Эт бенедиктус фруктус вентрис туи Йезус[72], — присоединился к ним нежный голосок контессы.
Не успело затихнуть громкоголосое «Амен», как клирик поднял кверху руки и воскликнув:
— Аллилуйя[73]! — и затянул гимн девятого часа «Всех вещей Творец всесильный».
После этого все прихожане поднялись, сложили молитвенно руки и, опустив головы, благоговейно стали внимать словам песнопения несмотря на то, что смысл его понимали лишь избранные, знавшие язык Вергилия[74] и Тертуллиана[75].
Как только свода достигло гортанное:
— Переннис инстет глориа[76]!
К клирику тотчас же присоединился хорал из наоса:
— Преста, Патер пииссиме[77]…
Разбавляя женское пение своим мужественным голосом, Анри всей душой внимал смысл гимна: «Что с единородным Сыном и с Утешителем Духом во все веки вместе правишь…».
Когда раскатистое «Амен» завершило песнопение, прихожане вслед за клириком осенили себя крестным знамением и, заскрипев деревянными лавками, сели на свои места.
Прокашлявшись, клирик велел имеющим бревиарии открыть их на псалме 118 и дождавшись, когда богатые и грамотные особы найдут нужное, указав на сидевшего в первом ряду наоса сеньора, попросил его прочесть стих сто двадцать девятый. Мужчина кивнул убелённой сединами головой и начал с выражением нараспев читать:
— Мирабилиа тестимониа туа[78]…
Открыв данный ему контессой бревиарий, Анри вначале добросовестно следил за чтецом, но рождённые гимном мысли постепенно оттеснили псалом на задний план. Вкладывая в песнопение всю свою искренность, успешный торговец знал, что ему есть за что посылать Всевышнему благодарности. Но вот почему к нему Господь так благосклонен? На его руках уже немало крови, правда, пиратской и врагов Испании, но где та грань, которая отделяет убийцу от героя-защитника? Для испанцев он сейчас герой, зато для англичан и французов такой же убийца, как для него самого те, кого он — Эль Альмиранте — или топил, или же передавал в руки испанского правосудия, не жалевшего для морских разбойников пеньковых «корват[79]». Если прав падре Игнасио, то Анри не стоит ломать над этим вопросом голову, потому как праведный католик, убивающий протестантов и продавших души врагу рода человеческого всякое отребье, делает богоугодное дело. Но как же быть тогда с пятой заповедью Декалога «Не убий»? И почему так часто, глядя на лица пленных, Анри испытывал к некоторым жалость? Почему после особо кровавых боёв приходят к нему во сне муки совести за пролитую кровь?
Анри понимал, что вновь спрашивать падре о терзающих душу сомнениях не стоило. Осознание, что вряд ли он найдёт ответы заставляло его ещё более рьяно уходить в молитву. Но почему Господь, знающий всё обо всех, проявляющий благосклонность и державший над ним свою охранную руку, не может даровать ему — верному слуге — ещё одну милость — ответы на скопившиеся к Всевышнему вопросы? Или же почему хотя бы не лишит его сомнений? Разве бог не всемогущ?
Неожиданно дон Себастьян потянул его за рукав. Анри вздрогнул, вернувшись из своих мыслей в литургию.
— Ваша очередь, адмирал!
Погрузившись в размышления, Анри перестал следить за чтецом и потому сейчас торопливо пробегал глазами по строкам, пытаясь угадать, с какого места ему надобно продолжать чтение. На помощь пришёл дон Себастьян. Наклонившись к Анри, он ткнул пальцем в нужное место и тут же сильный красивый голос Эль Альмиранте наполнил своды, прося у бога твёрдости веры и защиты от беззаконий:
69
На латыни — advИniat regnum tuum: fiat volЗntas tua, sicut in cФlo et in terra — да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе.
71
На латыни — DСminus tecum: benedМcta tu in muliИribus — Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.
72
На латыни — et benedМctus fructus ventris tui Jesus — и благословен плод чрева Твоего Иисус.
73
Аллилуйя (на лат. alleluia) — буквальный перевод древнееврейского — хвалите Йах (Яхве, Иегову). В христианских богослужениях молитвенный хвалебный возглас.
74
Вергилий (Publius Vergilius Maro — 70–19 годы до н. э.) — величайший поэт Древнего Рима, автор Энеиды, прозванный «мантуанским лебедем».
75
Тертуллиан — Квинт Септи?мий Фло?ренс Тертуллиа?н (лат. Quintus Septimius Florens Tertullianus, ок. 160 — после 220) — один из наиболее выдающихся раннехристианских писателей, теологов и апологетов, автор 40 трактатов, из которых сохранился 31. Положил начало латинской патристике и церковной латыни.
79
Корвата (на исп. corbata) — галстук. Эта деталь мужского костюма появилась в 1650 году с приходом во Францию хорватских наёмников, которые в своём традиционном костюме носили кусок белой ткани, которую завязывали, образуя маленькую розу с вольными концами. Это украшение они называли «хрватская» (то есть Хорватия на хорватском языке). Эта La cravate стала очень популярна у французов, которые распространили её по всему миру. К концу семнадцатого века галстук стали аккуратно завязывать на шее, вставляя концы в петлю куртки или застёгивая их брошкой.