Сальвестро покачал головой.
— Вот, вот в чем роковая ошибка всех, кто пытался противоборствовать партии, — сказал он. — Никто из них, ни брат мой Бартоломео, царствие ему небесное, никто не думал о народе. Да, он запуган, заморочен партией, наш народ. Он кланяется и славит своих лиходеев и из страха и по привычке. Но главное, он всегда хочет жить лучше. И знает, кто ему в том мешает. Я не говорю об этих голодранцах, о чомпи. Они как бродячая собака, готовая лизать любую руку, которая бросит им корку. Они — не народ. Я говорю о младших цехах. Они жаждут сравняться со старшими цехами и в достатке, и в уважении, и во власти.
— Пусть так, — прервал его аптекарь, — пусть все так, как ты говоришь. И все равно они — стадо, эти твои цеховые. Вспугни их, и они разбредутся кто куда. Да, стадо может растоптать что угодно, но прежде его нужно собрать и направить в нужную сторону, а для этого надобен пастырь и надобно время.
Вместо ответа Сальвестро подошел к столу и звякнул в колокольчик. На пороге бесшумно возникла фигура слуги.
— Ну? — спросил Сальвестро.
— Все пришли, ваша милость, — ответил слуга, — от всех младших цехов. И от меховщиков…
Сальвестро кивнул.
— Ты прав, Маттео, стаду надобен пастырь, — тихо, словно про себя, проговорил он, — и этим пастырем стал я. Долгие месяцы я собирал его, выбивал страх и животную покорность из душ, взращенных в страхе и покорности. Я вникал в нужды этих жалких себялюбцев, разжигал их алчность и честолюбие, исподволь внушал им слепую веру в каждое мое слово. Я показал им пряник — нашу петицию, сулящую им кусочек власти, — и они бросились за ним, готовые ради него исполнить все, что я прикажу. — Он вдруг вскочил, не в силах сдержать возбуждение. — Нынче в ночь, — продолжал он, повысив голос, — они вооружились и собрались в условных местах, тысячи, все стадо, все младшие цехи. Сейчас они ждут своих выборных, чтобы узнать от них, чьи дома надобно сжечь, какие грабить монастыри, кого изгнать из города, а кого привести сюда, дабы предать справедливому суду…
— Боже мой, Сальвестро! Монастыри! Грех-то какой!.. — пробормотал аптекарь.
Сальвестро махнул рукой.
— Все грех, — сказал он. — Но мы не можем поступить иначе. У змеи надо вырвать жало, надо лишить грандов, партию ее главной силы — богатства. Знаешь ли ты, где они прячут свое золото? Мои люди узнали все досконально. Сер Доменико, — добавил он, повернувшись к нотариусу, — скажи нам, в каких монастырях свято чтут монастырский устав, воспрещающий настоятелю и братии вступать в богопротивные сделки с мирянами? В каких монастырях не прячут золото грандов?
— Увы, таких монастырей нет, — улыбнувшись, ответил нотариус. — Больше же всего денег в Санта Мария Новелла, Санто Спирито и…
— Пусть начнут с этих, — прервал нотариуса Сальвестро. — Увидев их плачевный пример, остальные, может быть, сами отдадут в казну не принадлежащие им богатства. Однако, друзья мои, время дорого. Уже совсем светло. Прежде чем на Бадии пробьют терцу, мой человек, спрятанный в башне Дворца приоров, ударит в колокол, а перед тем, как замычит корова[6], стадо должно знать, в какую сторону бежать. Вы слышали, внизу ждут выборные цехов. Мы должны сказать им, чьи дома надо жечь в первую очередь. Сер Доменико, назови нам имена.
Кашлянув, нотариус встал, взял бумагу и начал читать:
— «Во имя блага святой нашей матери-церкви, во славу справедливости и благоденствия города и контадо Флоренции комиссия Восьми войны с согласия и благословения всех четных флорентийцев, истинных гвельфов и верных сынов церкви, на основании прав, дарованных ей коммуной, постановляет и советует всем добрым пополанам, вставшим с оружием против бесчинства и самоуправства грандов, сжечь и разгромить дома и всякие другие постройки, принадлежащие мессеру Лапо ди Кастильонкьо, — три дома, Каниджани, Садерини и все дома Альбицци, кроме дома младшего, Алессандро. Надлежит также сжечь дворец Пацци, все дома Адимари, дом и лоджию, принадлежащие Бенги Буондельмонти, оба дома Гваданьи, дома Кавиччоли, Корсини, Барбадоро…»
Пока нотариус читал этот страшный список, Сальвестро жадно всматривался в лица тех, кого называл друзьями и соратниками, но никто не сказал ни слова против. В эту минуту у них не было своей воли. Они, как то стадо, о котором с таким презрением говорил аптекарь, подчинялись его воле, молчаливо признав его превосходство над собой. Разве не об этой минуте торжества мечтал он все последние годы? И вот она наступила. Тысячи людей, больших и малых, влиятельных и ничтожных, можно сказать — весь народ Флоренции покорен его воле, послушен его желаниям и уже не выйдет из повиновения, что бы ни случилось.
6
Дворец приоров был построен Арнольфо ди Камбио на месте снесенного дома, принадлежавшего древнему роду Вакка, что в переводе значит «корова». Поэтому, заслышав колокол башни дворца, флорентийцы в шутку говорили: «Корова мычит».