— Кто это? — в ужасе прошептала Мария.
— Тетушка Козина! — воскликнула Фьора. — Как ты сюда попала?
Тетушка Козина, или Паучиха, как все звали ее за глаза, не оглянулась и ничего не ответила. Не переставая ворчать, она сняла с крюка закопченный котелок, процедила его содержимое через тряпицу в глиняный горшочек, покрыла его плошкой и отнесла на окно студить. Двигалась она странно, согнувшись в пояснице, но делала все быстро и ловко, а ее руки, сухие и узловатые, как сучки, были, как видно, совершенно нечувствительны к жару.
Неожиданно она обернулась и заговорила громко, как говорят люди, которые сами плохо слышат.
— Кого же это бог послал? — сказала она, взглянув исподлобья на нежданных гостей. — Не разберу…
— Это я, — выходя вперед, сказала Фьора. — Помнишь меня, тетушка Козина? Ты моего ребеночка принимала.
— М-м, — пробурчала старуха и пошевелила губами. — Верно. Сослепу-то не разглядела. Но что же это ты по ночам бродишь? Стряслось что опять?
— Стряслось, тетушка Козина, только не со мной, а вот с этой девицей, — ответила Фьора и принялась пересказывать старухе все, что сама знала о побеге Марии из дома Альбицци.
Против ожидания, Паучиха все расслышала и поняла с первого раза.
— Так вот оно, значит, как обернулось, — проговорила она, по стариковской привычке пожевав губами. — Это ему за жадность господь посылает, младшему-то Альбицци. Племянника ножом пырнули, а воспитанница вон из дому сбежала. Теперь небось локти кусает. Сдается мне, не без выгоды он тебя, девушка, замуж-то выталкивал…
— Кого ножом? — крикнула Мария. — Бабушка, скажи, бога ради, кого? Ужели Ринальдо? За что же его?
— А я будто знаю, — отозвалась Паучиха. — Придут хозяева — у них и спросишь. Мое дело лечить. И не убивайся так, выходим. Не таких выхаживали. Эрмеллинка от него не отходит. Только не совладать ей одной. Лихорадка у него началась. Ну, а вдвоем-то выходим…
Фьора заторопилась домой, «пока мой не вернулся», как сказала она Паучихе.
— Иди, иди, — сказала старуха. — Тут они как у Христа за пазухой.
Мария подошла к своей спасительнице проститься и вдруг с какой-то болезненной остротой почувствовала, что эта женщина совсем не такая, какой показалась ей сначала. «Будь у нее другой муж, и она бы была другая», — почему-то подумала Мария. Ей захотелось сказать что-то ласковое, но она не знала, что сказать, молча обняла женщину и прижалась лицом к ее плечу.
— Ну, ну, — пробормотала Фьора. — Иди-ка спать, девочка. Тетушка Козина, уложи ее…
На дворе совсем рассвело. Для Марии разобрали узенькую кроватку Эрмеллины. Аньола, не раздеваясь, легла на жесткое ложе Сына Толстяка, Коппо, подложив под голову шапку, растянулся на лавке в кухне. Паучиха заложила дверь на щеколду и снова устроилась на скамеечке перед очагом. Некоторое время она смотрела на подернутые пеплом красноватые уголья, что-то невнятно бормоча себе под нос, потом голова ее склонилась на грудь, седые пряди волос, выскользнув из-под повязки, упали ей на лицо, и она стала похожа на большую нахохленную птицу.
Книга третья
ЗНАМЯ БОЖЬЕГО НАРОДА
L’infima Plebe si armò, e per forza occupo il Palazzo, et i Signori, ed il Gonfalonière furono forzati cedere alla mala Fortuna ed abbandonare il Palazzo, e lasciar tutta la Città, e Governo, e stato di quella in potere dell’ultima Plebe, e da Ciompi, la quale messe nel Supremo Magistrato Michele di Landò, scardassiere.
Глава первая
в которой достойному графу Аверардо доверяют обязанности сиделки
Зазвонил колокол. Ринальдо мог поклясться, что это колокол древней Бадии. Но почему он звучит так непривычно близко! И сколько же это пробило?
— Нону, — ответил чей-то голос.
Странно… Ему отвечают. Но разве он сказал что-нибудь вслух? И чей это голос? А, теперь он знает! Это все затем, чтобы он открыл глаза. Но он не откроет глаза. Он не хочет, чтобы снова появилось это видение, преследующее его уже бог знает сколько дней. Оно возникало каждый раз, стоило ему открыть глаза. Сперва над ним склонялось личико Эрмеллины, потом Эрмеллина исчезала, будто таяла в воздухе, и ее место заступала старуха, безобразная, как фурия. Старуха смотрела на него, качала головой и жевала бескровными губами. Он знал, что она пришла из детства, пришла, чтобы пугать его, как пугала темными осенними вечерами, когда он, маленький мальчик, завернувшись до самых глаз в одеяло, всматривался в зыбкие тени на стенах, страшась узнать в них ее жуткий образ. Он и сейчас боялся ее, каждый раз спешил зажмуриться, но даже с закрытыми глазами видел ее жующий беззубый рот.
7
Чернь вооружилась и, действуя силой, заняла дворец. Синьоры и Гонфалоньер вынуждены были уступить превратностям судьбы, покинуть дворец и отдать весь город, правление и государство во власть самому низкому плебсу и чомпи, которые вручили высшую должность Микеле ди Ландо, чесальщику. (