— По-вашему выходит, что мы, что цеховые — одно и то же! — вставая с места, воскликнул Сын Толстяка. — А разве это так? На самом-то деле мы и они — это небо и земля. Я уж не говорю о мясниках или кузнецах, но взять тех же ветошников, или плотников, или кожевников, или торговцев, да кого хотите — все в своем цехе. А что это значит? А это значит, что каждый ремесленник, какой-нибудь дубильщик кож или лудильщик, знает: чуть что — в обиду его не дадут! А взять нашего брата, хоть шерстобита, хоть чесальщика, даже того же ткача, — кому какое дело, как его обирают и притесняют? Кому за него заступиться?
— Вот именно! То-то и оно! — раздалось сразу несколько голосов. — Одно дело — в цехе, другое — на милости у шерстяника!
— Да кто же с этим спорит? — повысив голос, чтобы перекричать шум, воскликнул Сальвестро. — Конечно же, у вас есть и свои заботы, и свои обиды, и свои требования. Вы хотите иметь своих консулов, прямее говоря — желаете создания своего цеха, цеха наемных рабочих. Это справедливо. Вы требуете навсегда уничтожить должность чужеземного чиновника, изгнать лиходеев из города, ибо они, аки псы, притесняют вас и мучают за малейшую провинность. И это ваше требование законно. Вы хотите, чтобы вам платили наполовину больше, чем сейчас. И опять справедливо…
— Что ты обо всем этом думаешь? — тихо спросил мессер Панцано, наклонившись к Ринальдо.
— Не знаю, что и сказать, — также шепотом ответил юноша. — Я не верю ему, не знаю, чего он хочет, что толкнуло его к нам, только уж никак не любовь к чомпи. Он их ненавидит. Месяц назад он подбил на восстание тощий народ, но, как видно, своего не добился. Теперь к чомпи примазывается…
— Но, друзья мои, — продолжал между тем Сальвестро, — никто же по доброй воле не выполнит ни одного вашего требования. Хозяева мастерских, где вы гнете спину, и не подумают расстаться с чужеземными чиновниками, которые так хорошо блюдут их интересы, и не прибавят вам ни кватрино. А советы и приорат ни за что не согласятся учредить новый цех. Вы можете добиться своего только силой, и чем сильнее вы будете, тем вернее добьетесь, не на словах, а на деле добьетесь исполнения своих требований…
— Конечно, ему наплевать и на нас и на младшие цехи, — прошептал Ринальдо, снова склонившись к рыцарю, — но в одном он, несомненно, прав: если к нам присоединится тощий народ, пусть даже ненадолго, мы станем намного сильнее… Намного! Да и сам Сальвестро… Он так много знает, что уж лучше иметь его союзником, нежели врагом.
Рыцарь кивнул, потом незаметно пересел ближе к Лоренцо Камбини и что-то тихо прошептал ему на ухо.
— Синьор Сальвестро, — вставая с места, проговорил Камбини, когда Медичи закончил свою патетическую речь, — я не мастер говорить и, может, не так выражусь, но, право слово, вы верно сказали: не признают нас за людей. И не один жирный народ. Тощие, особенно что позажиточней, тоже не очень нас жалуют: чомпи, мол, голодранцы… Так что если уж они к нам на подмогу идти вызываются, так, значит, не без выгоды. Выходит, мы им тоже нужны. Ну и слава богу. Хотят помочь — милости просим, со всей душой. Но одно скажу: такого, как в июньские дни, не будет. Мы решили драться, до конца стоять будем, до последнего, пока не признáют нас за людей. Пусть богатые так и знают. И еще пусть знают: если уж мы решились на такую крайность, если взялись за оружие и пошли на площадь, то не потому, что на чужое добро заримся. Грабить мы не будем и другим не позволим. Мы бедны, но мы не воры и не грабители, мы за справедливость деремся…
Он остановился, удивленный тем, что ухитрился произнести такую длинную речь, и смущенно добавил:
— А вам, синьор Сальвестро, спасибо на добром слове. Ведь мы только и слышим: чомпи, бесштанники. Так что кто к нам с добром, мы это очень чувствуем. А теперь пора расходиться. Белый день на дворе. Значит, как пробьют терцу, ждите сигнала. Ударят на Сан Фриано, а потом на Санта Мария дель Кармине, — значит, пора…
Все шумно поднялись со своих мест. Задули оплывшие свечи, распахнули ставни. На улице было совсем светло, хотя солнце еще не встало. Свежий утренний ветерок занес в душную комнату сердитое воркование голубей.
— Свежо на дворе, — зябко поежившись, заметил Лука ди Мелано.
В этот момент снизу донесся какой-то шум, громкие восклицания, кто-то, топая, взбежал по лестнице, с треском распахнулась дверь, и в комнату влетел запыхавшийся чесальщик по имени Бартоломео ди Якопо, вероятно за свою неимоверную силу прозванный Бароччо[9].