Искусной женскою рукой для Ковалана приготовили сиденье из пальмовых листьев. Когда он сел, его супруга взяла глиняный кувшин с водой, своими лотосоподобными ручками омыла ноги мужу и обрызгала круг него землю прохладной водой, словно возвращая ее из оцепенелого состояния. Положив завтрак на расправленный лист молодой банановой пальмы, она обратилась к мужу со словами:
— Вот, мой господин, кушайте!
И после того как были выполнены все обряды, предписываемые ведами для тех, чья варна следует за варной воинов[100], они приступили к еде.
Мадари и ее дочь, взирая восхищенными глазами на Ковалана, воскликнули:
— О господин, вкушающий эти дивные яства! Не в твоем ли облике явился сюда сам Сапфироцветный[101], который вкушал в пастушеском селении еду, приготовленную руками Ясодхи? И не в облике ли твоей красивой супруги, руки которой украшены многочисленными браслетами, явилась сюда та, что служит светочем нашего племени и некогда па берегу реки Ямуны выручала из беды Сапфироцветного? Наши глаза не могут насладиться зрелищем такой редкой красоты.
После того как Ковалан поел, Каннахи дала своему обожаемому супругу лучшие листья бетеля и орехи. Ковалан подозвал ее к себе и, приласкав, сказал:
— Могли ли наши родители вообразить, что нежные ножки моей жены способны пройти через опаленный солнцем каменистый пустынный край, по безлюдным местам, где путникам угрожают пики свирепых мараваров. Не наваждение ли это? Иль это сильная карма? Не знаю ничего, но мое сердце стеснено печалью и тревогой. Суждено ли еще спастись такому, как я, что промотал свои молодые годы в кругу глупых кутил и вожделеющих сладострастниц, среди пошлого смеха сквернословящих юнцов? Не я лн предал забвению заветы древних, не я ли глумился над их мудростью? Я ослушался моих родителей. Я был не в силах даже увидеть многие свои пороки. А сколько страданий причинил я тебе, о ставшая мудрой в столь юные годы! Но стоило мне позвать тебя в этот огромный далекий город, и ты без колебания последовала за мной. Какие только жертвы не приносила ты ради меня!
— Мне не дозволялось в отсутствие моего супруга, — сказала Каинахи, — делать приношения приверженцам дхармы, заботиться о брахманах, радушно принимать отшельников, встречать гостей, достойных нашей семьи. Как могла, я пыталась скрыть мою печаль и тяжесть одиночества от вашей высокочтимой матери и мудрого отца, наделенного царским величием. Но они чувствовали мое горе и одаривали меня нежными, ласковыми словами, шедшими из полного состраданья сердца. Когда я заставляла себя улыбаться, их сердца сжимались от горя, словно они чувствовали мою боль и отчаяние, сокрытые глубоко в моем сердце. Вы пожелали пойти путем, который не восхваляете, но что бы ни случилось, мой супружеский долг неизменен, и потому я оставила наш дом и пошла за вами.
— Ты покинула, — говорил Ковалан, — не только родителей и близких, но и ласковых подруг и милых своих служанок. С собой в тяжелым путь ты взяла лишь скромность, естественную простоту и бесконечную преданность, столь восхваляемую непорочными мудрецами. Отправившись со мной, ты помогла мне забыть мои горести. Ты золото, ты драгоценное ожерелье! Ты словно гирлянда благоухающих цветов! О мое божество, олицетворяющее стыдливость, о светоч обширного мира! Нежный бутон супружеской верности, ты поистине богиня красоты, исполненная смирения! Теперь я должен уйти и возьму с собой один браслет с твоей маленькой ножки. Не предавайся печали, я скоро вернусь к тебе.
Снова и снова обнимал он свою любимую жену, лотосоподобные глаза которой были полны печали, и видя, что Каннахи остается здесь совершенно одна, без единой своей подруги, Ковалан почувствовал, как тоскливо сжалось его сердце. Глаза его застилали слезы, когда он простился с женой и пошел неуверенным шагом из пастушеской хижины. Дорогой навстречу ему шел бык с горбом — то было зловещей приметой, хотя он и не ведал этого, как многие из людей его касты[102].
Ковалан миновал засыпанную пыльцой и пометом лужайку, где собирались танцевать пастушки, прошел улицу, где жили блудницы, и оказался на базарной площади. Так случилось, что прямо по дороге навстречу ему шла большая процессия из ста ювелиров, искусных во всех тонкостях своего мастерства. Во главе их шел важной походкой золотых дел мастер, одетый в хорошее платье, держа в руке пинцет. Ковалан решил, что это не кто иной, как искусный ювелир самого пандийского царя. К нему и обратился Ковалан с просьбой оценить браслет, вполне достойный того, чтобы украсить лодыжку величественной царицы. Мастер с лицом посланца бога смерти, сложив подобострастно руки, сказал: