Внизу, как уже много лет подряд, хлопотала жена, неутомимая, внимательная, покорная. Гашков сел на топчан, сжал голову обеими руками. В дверях показалась Гашковиха, недоуменно остановилась, потом вошла. Муж не поднял головы, не взглянул на нее. Его часто мучили боли в желудке, и она привыкла к его ворчанию, плохому настроению, раздражительности. Женщина хотела выйти из комнаты, но ей показалось, что на этот раз ему намного хуже, чем обычно. Она подошла к мужу, постояла над ним, ожидая, когда он поднимет голову. Тогда она спросит, что с ним, как ему помочь, но муж не изменил позы. Она села рядом, положила ему на плечо руки.
— Очень болит, Добри? — спросила она так ласково и участливо, что ему стало жаль эту мученицу, с самого дня свадьбы старавшуюся угодить ему, расположить к себе, завоевать право на человеческое отношение, на теплое слово.
Он отстранил ее руку, поднял голову. Жена вопрошающе вглядывалась в его серое усталое лицо. В его глазах застыли горечь и обида.
— Ничего у меня не болит, — сухо сказал он.
Ей хотелось расспросить мужа, хотелось, чтобы он хоть раз излил ей свою душу, поделился своими мыслями, своей мукой, но она боялась рассердить его. Разозлившись, он грубил ей, безжалостно осыпал самыми обидными словами, окидывал презрительным взглядом.
— Может, поешь чего-нибудь? — перевела разговор Гашковиха на тему, которая не могла вызвать в нем гнева.
— Не хочу! — ответил Гашков, и женщина не могла понять, действительно ли он еще не проголодался или хочет от нее отвязаться.
6
Раньше, когда у него было тяжело на душе или политические события развертывались не так, как ему хотелось, Гашков шел к Лоевым и подолгу толковал со своим старым верным другом и соседом. Они безоговорочно осуждали всех, кто не разделял их взглядов, грозились все поставить на свои места, когда их партия придет к власти. Тогда они беспредельно верили в Россию, в ту Россию, которая принесла им свободу.
Сейчас Гашков с грустью вспоминал те времена. С какой головокружительной быстротой все переменилось! Он не мог принять советской власти. Революция, которую разные негодяи совершили в ноябре[5] позапрошлого года, по его мнению, была делом рук антихристов. Перемены, которые произошли и продолжали происходить там, по его убеждению, противоречили установленным порядкам и законам.
И вот он, старый, уважаемый прежде богатый человек, остался в одиночестве, отвергнутый жизнью и людьми. Отошел от него и Ангел Лоев. Два приятеля, несмотря на родство, почти не встречались, но и при встрече разговора по душам не получалось. Сыновья обратили старого Лоева в свою веру — в этом Гашков не сомневался. Особенно постарался младший сын, Илья. Несколько раз Гашков затевал с ним спор, хотел вправить ему мозги, но молодой тесняк был языкастым, говорил как адвокат, в долгу не оставался и доводил старика до отчаяния. Гашков пыхтел и сыпал проклятиями. Он чувствовал себя отставшим от времени. Ему казалось, что жизнь и люди ушли вперед, но бежать за ними, копаться в книгах и газетах, чтобы спорить с горластой молодежью, ему не хотелось. Да и не по силам было. А бессилие озлобляло.
Тесняки стали называть себя коммунистами, а свою партию — коммунистической, как называлась и та партия, что пришла к власти в России. Они открыто заявляли, что, взяв власть, отберут у богатых имущество. Старый Гашков привык к своим нивам, к своему дому, к своим поденщикам и испольщикам, к ленивой и сытой жизни, уготованной для него судьбой.
В этом богатстве, в этом положении заключались его сила, его гордость, уверенность в завтрашнем дне, в собственном превосходстве. Правительства и раньше сменялись, кое-кто из общины был не прочь напакостить ему, но дом, хозяйство всегда оставались для него надежной крепостью.
А сейчас какие-то коммунисты, науськиваемые коммунистами России, его старой доброй России, хотят все у него отнять, сравнять его с другими и даже больше — поставить его ниже других, уничтожить. Новая Россия, Россия коммунистов, большевиков, разлучила его с Лоевым и другими старыми друзьями и единомышленниками, а старой России больше не существовало. Раньше он черпал в ней веру, надежду, силу. Россия нас не оставит, Россия нас понимает, Россия нам поможет — так говорил он людям, и люди его слушали. А что сказать им теперь?
Эти большевики со своей революцией отняли у него Россию. Без нее он повис в воздухе. И чем больше он думал об этом, тем больше ненавидел и своих коммунистов, и русских большевиков, и всех, кто шел их путем. Он не сомневался в своей правоте, но, вступая в споры с молодыми, видел, что его слова не достигают цели, понимал, что отстал, упустил что-то такое, что дает силу его противникам. Это раздражало и озлобляло старика.