— Ты что-то выдохся, точно флакон с духами, Вальтер, — говорил недовольно граф. — Твои песни стали вялые, однообразные, скучные. Скажи, я тебе плохо плачу?
Он сидел у окна и смотрел в долину, где за горизонтом пряталось солнце, а менестрель поместился, как всегда, на подушке у его ног.
— Я всем доволен, но я разучился здесь слагать свои песни… Должно быть, я соскучился по долине, ваша милость, или стал плохим менестрелем. Отпустите меня.
— Но я не хочу, чтобы ты уходил! Ты понравился баронессе Альгейде, а все, что ей нравится, должно быть в моем замке.
Вальтер вздохнул, уныло посмотрел на небо, где реяли свободные ласточки, и взял жалобный аккорд на виоле. Граф молча слушал его.
А когда зашло солнце и рыцарь отпустил его, он пошел в подвал, где собирались слуги.
Стряпуха, чистившая рыбу к ужину, сердито говорила:
— Знаем мы, как он добр и благороден, наш господин! Знаем мы, как он любит баронессу Альгейду! То же было и с покойной графинюшкой, которую я выкормила своей грудью. Пока не женился на ней, носил ее шарф на своем знамени, портреты на груди, а как женился — точил, что ржа железо, пока не свел в могилу… И померла-то она потому, что испугалась, когда он ворвался к ней пьяный, с перепачканными кровью руками и принес ей отрубленную голову своего двоюродного брата, который был раньше ее женихом. А спросите-ка у Иоганна-егеря, как граф разорил за налоги всю его деревню… Там продавали последнюю скотину.
Повар, укладывавший рыбу на большую сковороду, заметил Вальтера на лестнице подвала и со страхом прошептал:
— Тсс, менестрель…
Прислуга боялась, что Вальтер донесет о слышанном. Он вспыхнул и запальчиво крикнул:
— Менестрели не были доносчиками, приятель!
— В самом деле, — вмешался конюх Филипп, — сколько раз он слышал здесь наши речи о господине и никогда не доносил…
Тогда Вальтер страстно заговорил:
— Я вольный певец и никогда не запятнаю совести доносом. Но поймите… Я шел сюда поклониться могучему рыцарю фон Вейлеру, которого привык чтить с детства, и я узнаю такие вещи, от которых хочется бежать сломя голову.
— И тебе лучше скорее бежать, — печально сказал Филипп. — Видел ты там, на замковой стене, башню с широкими зубцами, где наверху большая выбоина, а над нею гнезда стрижей? Если бы ты знал, сколько менестрелей, попробовавших говорить правду или просто не угодивших гордому графу, погибло там! Все стены этой башни исчерчены их песнями. Здесь в замке, нельзя говорить правду, Вальтер Фогель, а ты хочешь петь свободно, как птица… Недаром же ты и зовешься Фогель[87]. Улетай отсюда — и скорее!
— Но ворота замка на запоре, и я здесь пленник, — прошептал Вальтер. — Граф добровольно не отпустит меня.
Конюх наклонился к нему и шепнул чуть слышно:
— Когда захочешь бежать, скажи мне — и я тебе помогу.
Вальтер кивнул головой.
Филипп рассказал ему про набеги рыцарей фон Вейлер на соседей; про то, как некоторые из рыцарей даже разбойничают по дорогам; про то, что делалось в долине. Филипп указал в сторону маленьких домиков внизу.
— Не проходит ни одного года, чтобы в долине не были смяты крестьянские поля барской охотой. И еще этой осенью благородный рыцарь травил лисиц на виноградниках "Золотого улья". Смяли дочиста…
В замковом дворе, за конюшнями, шумела толпа. Собиралась вся челядь, в ворота вводили кого-то. И сразу двор наполнился стонами и воплями.
— Вот еще, — сказал Филипп, — привели. Вчера в "Золотом улье" у реки поймали мальчишку, а мальчишка, оказалось, словил с десяток раков[88]. Граф велел схватить отца мальчишки и запороть его до смерти на площади в Гейльбронне, чтобы все в округе помнили, как вилланы едят раков. А судьи ему отказали. Видишь ли, за десяток раков даже продажные судьи не хотели убивать человека. Верно, теперь сюда привели его на расправу. Эх, кабы всем нам уйти в Ясное ополчение к Рорбаху!
Это Филипп сказал совсем шепотом. Вальтер второй раз уже слышал о Ясном ополчении Рорбаха. Но сейчас он не думал над словами Филиппа — он бежал вместе с графской челядью к колодцу, из которого брали воду для скотины.
На мощенном камнем дворе собралась толпа. Из замка вышел граф и неторопливой, величавой поступью подошел к колодцу. Толпа челяди расступилась. Вальтер остолбенел… Перед ним на камнях двора, со скрученными назад руками, на коленях, был Клаус Мюллер, с его загорелым лицом, на котором ясным светом сияли честные, детски простодушные глаза.
88
Ловля раков была запрещена крестьянам. Ловить раков могли только для господарского употребления.