Выбрать главу

Несмотря на смятение, которое внес в умы подписанный в Труа договор, и на то, что прежнее сочувствие парижан и жителей других городов делу бургиньонов выгодно обернулось для англичан, воспоминания о прежней борьбе еще не стерлись из памяти. Патриотическая реакция сделает партию арманьяков – которая, несмотря на то что в 1420 г. ее поносил любой парижанин, впоследствии превратилась в партию «Буржского короля» – представительницей национального дела. Английские вожди будут называть Жанну д'Арк «Арманьякской шлюхой».

Ненависти, которую питали друг к другу представители обеих враждующих партий и которая заставляла тех и других искать иностранной поддержки, было недостаточно для того, чтобы затемнить национальное чувство во всех до одного. Сразу же после убийства в Монтеро, когда страсти были накалены до предела, Жерар де Монтегю, епископ Парижский, попытался осуществить «священный союз», направленный против английской угрозы. Он предлагал французским партиям помириться между собой и присоединиться к дофину Карлу, «единственному сыну и наследнику короля». «Если, милостию Господа нашего Иисуса Христа, все добрые жители и горожане этого славного города Парижа усмирят свои распри, то очень легко было бы отбросить и выгнать из этого королевства англичан, к их величайшему позору и к величайшему восторгу названного города Парижа и всех тех, кто в нем живет и его населяет». Тщетный призыв, который не помешает несколько месяцев спустя большей части духовенства и горожан признать, вместе с Университетом и парламентом, законной и нормальной ситуацию, сложившуюся в результате подписания договора в Труа. И все же согласие парижан было далеко не единодушным. И потому от всех жителей города, «то есть хозяев, возчиков, пастухов, монастырских свинопасов, служанок и даже монахов потребовали дать клятву быть верными и преданными герцогу Бедфорду, повиноваться ему во всем и везде, и всем, что только в их власти, вредить Карлу, называющему себя королем Франции, и всем его союзникам и сообщникам». Но, прибавляет Парижский горожанин, «одни это сделали добровольно, другие же крайне неохотно».

Жителями Нормандии, к этому времени полностью занятой англичанами, владели те же чувства. Около 1420 г. нормандец Робер Блондель сочинил стихотворную «Жалобу добрых французов», в которой пламенно поддерживал партию дофина против англичан и их бургиньонских союзников. Он доходил даже до того, что оправдывал убийство Иоанна Бесстрашного, которого постигла именно та участь, что уготована тиранам (здесь мы находим обращенными в другом направлении те же самые аргументы, при помощи которых Иоанн Бесстрашный за пятнадцать лет до того оправдывал убийство герцога Орлеанского). Не менее показателен и «Ответ доброго и честного француза всем сословиям французского народа», который появился сразу после подписания договора в Труа и где была сделана попытка показать всю ничтожность этого документа с точки зрения разума и права: Карл VI не был свободен, когда подписывал договор, поскольку находился в руках своих заклятых врагов; а если бы он и был свободен, договор не сделался бы от этого действительным, поскольку король пребывал не в том душевном состоянии, которое позволяло бы ему принимать настолько серьезные решения. «Так как же мог столь увечный и больной король законным образом отдавать и уступать такую большую вещь, как все французское королевство?»

Наиболее примечательным из всех произведений, в которых выражена реакция французов, их национальное чувство, несомненно, является «Обвинительный спор четверых» Алена Шартье, написанный в 1422 г. Личность автора придает этому «призыву к французскому народу» совершенно особую выразительность. Ален Шартье был не только гуманистом и поэтом, чья слава к тому времени достигла своего апогея, он занимал и официальную должность. С 1418 г. он был секретарем короля и безоговорочно поддерживал дофина, лишенного наследства. Он тщетно пытался отговорить Университет от подписания чудовищного договора и, не преуспев в этом, обратился ко всем французам в своем «Обвинительном споре». Излюбленная в те времена аллегорическая форма позволила ему изобразить Даму Францию в разорванной одежде и со струящимися по лицу слезами. Она обращается к трем своим сыновьям – Дворянину, Священнику и Крестьянину, упрекая их в том, что они своими ссорами довели ее до такого плачевного состояния. Каждый старается свалить ответственность за все несчастья на других: крестьянин обвиняет рыцаря, который грабит его вместо того, чтобы защищать; дворянин критикует добрых горожан, которые, укрывшись от опасностей, разрабатывают планы кампании, но громко протестуют, когда у них просят денег на военные расходы. И тогда вмешивается священник, в котором мы можем узнать самого Алена Шартье. «Хватит ссориться, – говорит он, – когда дом горит, не время выяснять, кто устроил пожар, но все вместе должны стараться его потушить».

Конечно, Шартье, как и Робер Блондель или Жерар де Монтегю, не скрывает своей симпатии к партии арманьяков. Но и у людей, не таивших своих бургиньонских пристрастий и без всякого протеста поддерживавших решение о двойной монархии, антианглийские настроения с годами становятся все более явственными. «Дневник Парижского горожанина», в котором отражаются не только чувства автора, но также и то, что можно было бы назвать «средним показателем общественного мнения», дает тому доказательства.

До 1422 г. Карл VI был жив и продолжал носить титул короля Франции, что позволяло сохранять иллюзию национального королевства, хотя реальная власть уже принадлежала англичанам. Но едва несчастный государь скончался, как недовольство стало проявляться в открытую. Возвращаясь с похорон, Бедфорд приказал нести впереди себя меч королей Франции, символ должности регента, которую он исполнял отныне от имени молодого Генриха VI, «против чего народ сильно роптал», как пишет Горожанин. С каждым месяцем иностранное засилье становилось все более явственным, до такой степени, – заметит все тот же Горожанин два года спустя, – что «во Франции ничего не делалось без воли этого англичанина». Тем не менее Бедфорд старался склонить общественное мнение в свою пользу, принимая меры, направленные на то, чтобы оживить торговлю и улучшить снабжение столицы продовольствием. Ничего из этого не вышло, и все, что бы он ни делал, становилось поводом для критики. В 1427 г. регент отправился в Англию. Наш горожанин по этому случаю заметил, что Бедфорд «всегда обогащал свою страну всем, что имелось в этом королевстве, а возвращаясь оттуда, лишь увеличивал поборы». Празднества, устроенные в 1431 г. по случаю коронации Генриха VI, были сочтены убогими, «ужин, коим угощали парижских нотаблей, был до того плохо приготовлен, что никому и в голову не пришло его похвалить», даже больные из Отель-Дьё, которым отнесли остатки со стола, во всеуслышание заявили, что «в Париже еще никто не видывал таких жалких и скудных объедков». Прибавьте к этому, что организовано все это было крайне плохо, университетским преподавателям и советникам парламента негде было сесть, поскольку пиршественный зал был забит простонародьем. Да и рыцарский турнир, устроенный на следующий день, впечатления не исправил. И Парижский горожанин заключает: «Вот уж точно, в Париже не раз видели свадьбы детей простых горожан, которые по этому случаю старались больше, чем постарались другие по случаю коронации и турнира». В довершение всего Генрих VI покинул Париж, не проявив обычных милостей, не отпустив на свободу узников и даже на самую малость не снизив налогов.