В одном из таких залов ожидания получился маленький инцидент. Подождали, когда заблокированную номерной СКБ[34] дверь отворил солидный дядечка с портфелем, вежливо пропустили, просочились в подъезд, осмотрелись. Только приступили к подвальной двери с фонариком, а тут с улицы возьми и вкатись две кегли – одна побольше, другая поменьше. То есть здоровенный пузатый мужлан лет слегка за тридцать с откормленным ожиревшим ротвейлером неопределенного возраста. Веселые, влажные (с утра изморось была), игривые – с прогулки.
– И че эта мы тут потеряли? – мужлан с ходу растопырился возле непрошеных визитеров, руки в бока, взирает сверху строго – видимо, дорогой спортивный костюм и большой собак на цепи автоматически ставили его в разряд имеющих право взыскательно вопрошать.
– Р-р? – ожиревший ротвейлер тоже уставился, голову набок склонил, клыки показал.
«Некстати, – досадливо подумал Сыч. – На бдительного напоролись. И чего тебе сказать?»
– Собачка! – широко улыбнулся Мо, бесстрашно протягивая руку и гладя грозную псину по холке. – Красавчик!
Собачка вскинулась было, зарычав, но тут же осела и замерла под тяжестью руки Мо, завиляв обрубком хвоста.
– Ишь ты! – не на шутку удивился мужлан. – Это ты вот так – с Цезарем? Ну-у-у… Слово, что ли, знаешь?
– Красавчик! Умница…
Мо никакого «слова» не знает, но собак и вообще всякую живность любит. При всем при том немногим более полутора лет назад был случай: обороняясь, Мо голыми руками убил здоровенную кавказскую овчарку. Ситуация сложилась так, что оружие отсутствовало, а неизменно носимые в рукавах ножи были заняты – торчали в груди хозяина овчарки. Команда базируется в сельской местности, и собак там – тьма. Так вот после того достопамятного случая соратники заметили, что практически все собаки стараются избегать конфронтации с Мо.
Психологически подкованный Сыч, имеющий, помимо всего прочего, хорошие навыки антисобачьей подготовки, считает, что никакой мистики тут нет, а все объясняется гораздо проще.
Если рассматривать сугубо физиологический аспект, нельзя не согласиться, что любая, даже крупная собака бойцовой породы значительно слабее человека. Собака-боец в сравнении с человеком-бойцом просто безоружна. Весь ее арсенал составляют только зубы – больше ничем она драться не может. Кроме того, собака не может не то что передвигаться, а просто устойчиво держать позицию основной человечьей стойки – на двух задних конечностях. У человека тоже зубы имеются, а челюсти достаточно сильны, чтобы перегрызть горло любому теплокровному, ненамного превосходящему его по размерам. Но у человека, помимо зубов, имеются четыре конечности, каждую из которых он с равным успехом может использовать в бою, достигая таким образом в сравнении с собакой как минимум четырехкратного превосходства. Человек не просто устойчиво держится на задних конечностях, высвобождая за счет этого два ударных инструмента, но также может стоять на одной ноге и при этом наносить сокрушительный удар другой ногой. Кроме того, человек тяжелее любой собаки. Он может просто прыгнуть на собаку-противника и раздавить к чертовой матери, либо поднять в воздух, лишив тем самым возможности сопротивляться.
Собаки сплошь и рядом успешно грызут людей по одной простой причине: собака – зверь. Ее древние боевые инстинкты не занавешены всякой дрянью типа второй сигнальной системы, гуманизма и присущей нам филантропии. Прямоходячему сапиенсу, дабы достичь в боевой ситуации психического тождества с собакой (читай – включить в себе зверя), нужно сделать над собой невероятное насилие, буквально вывернуться наизнанку. В подавляющем большинстве конфликтов нормальный индивид так и не добирается до заветной кнопки и позорно бежит с поля боя, стеная от укусов слабого брата меньшого (случается, что не бежит, а его несут – и подчас, минуя приемный покой, сразу на кафедру).
Так вот Мо ничего включать не надо. В силу ряда трагических обстоятельств он и так постоянно «включен». Собаки, видимо, чувствуют это и стараются не связываться с большим сильным зверем…
– Вы че, вообще, тут делаете? – уже не так враждебно уточнил хозяин жирного ротвейлера, потихоньку оттаскивая свою псину от ласкового Мо – ревность, видать, взыграла.
– Собачку ищем, – проникновенно сообщил Антон, верно уловив суть момента. – Средний пудель серебристого окраса. Отзывается на кличку «Герцог». Вчера на прогулке убежал неподалеку – вот, ищем.
– Пудель! – пренебрежительно скривился мужлан. – Ну разве ж то собака? Ха – пудель! Собака должена быть такой – типа Цезаря. Тогда – да, это я понимаю. А то – пудель…
– Не видели?
– Не-а, не видел, – мужлан садистски подмигнул и двинулся дальше. – Вы в филармонию сходите. Шкурку поищите. Если вчера пропал, значит, уже съели. А ошейник толкнули на барахолке. Сходите, сходите – шкурку можно этому отдать, как его… ну, чучельному мастеру. Потом дома поставить. Зашибись: не воняет, не серет, не жрет, не гавкает. Ха! Пудель…
– Сам ты чучельный мастер, – буркнул вслед мужлану Антон. – Только вот интересно – почему в филармонии от собаки остается одна шкурка. Там кто?
– Кто собак ест, – встрепенулся Мо. – Корейцы, китайцы… бомжи.
– Хорошая мысль, – одобрил Антон, завершая осмотр замка – увы, опять без результата. – А чего эти собакоеды делают в филармонии?
– Собак едят, – невозмутимо ответил Мо. – Значит, в филармонии у сабокоедов – база.
– Нелогично, – Антон пожал плечами – нет, Барометр не прав, в филармонии баз не бывает. – Пошли дальше, Барометр…
Через два дома исполнилось ровно половина десятого, и тотчас же на мобильный Антона позвонил Шведов.
– Есть контакт, – с плохо скрываемым торжеством в голосе сообщил полковник. – Опознала с ходу – все три ракурса…
Оказывается, архивная барышня опознала Сулеймана Вахидова. Перед самой «болезнью» архивариуса его навещали двое: кавказец и русак, о чем-то шушукались при закрытых дверях. Так вот, кавказец – Сулейман. Посетители скоро ушли, а ныне покойный господин Лысиков после этого ходил весьма довольный, потирал руки и даже чего-то мурлыкал под нос, что с ним случалось нечасто. А на другой день – приболел…
– Вот такие дела. Результаты есть?
– Пусто, – уныло сообщил Антон. – Теперь вы вправе сказать, что я допустил еще один промах: не запечатлел на память физиономии наших вчерашних оппонентов. Наверняка архивная барышня опознала бы кого-нибудь.
– Не бери в голову, – Шведов был настроен оптимистично. – Это нам уже без надобности. Тут и так понятно, где собака порылась. Подходите к Охлобыстину[35], отработаем последний сектор…
– Собака порылась… – Антон развернулся в сторону нависавшей неподалеку трехэтажной серой глыбе высотой с нормальную панельную пятиэтажку. – Собака… А давай-ка, друже, завернем к филармонии. Посмотрим, что там за собакоеды такие…
К парадному крыльцу филармонии вела широченная трехмаршевая лестница ступеней в полсотни, отягощенная пустоглазыми львам и амурами с отломанными метательными принадлежностями да откусанными носами. Каждый марш венчал передвижной табачный киоск, а на самом крыльце продавали пиво с орешками и сухариками «Три корочки».
Антону роскошная лестница не понравилась сразу: навернулась вдруг ассоциация с восхождением на лысую простреливаемую высотку безо всякого прикрытия.
– Полуподвал, – заметил Мо, указав на половинки окон, забранных в бетонные короба, крытых сверху решетками. – Возможно, база собакоедов.
– Пошли, глянем, – кивнул Антон, устремляя свои стопы по периметру здания. – Судя по размерам здания, тут должны быть как минимум два входа…
Первый вход был замурован: вместо двери зияла старая кирпичная кладка, возведенная, судя по всему, сразу после революции.
На ступеньках у второго входа сидели на корточках мрачные дети с музыкальными папками и сосредоточенно курили. На двери висел приклеенный скотчем листок, на котором жирным красным фломастером было начертано: «Кл. ф-но». Из-за закрытой двери тихо лилась печальная мелодия.
34
Система коллективной безопасности, или, как расшифровывают аббревиатуру сведущие люди: система коллективной беспечности: вот таким образом, как наши парни, все воришки и проскакивают – примеров несть числа!