Выбрать главу

Она хотела стать Беби Донж.

Десять лет он был в этом уверен. Все его поведение — следствие такой уверенности. Он — мужчина и, узнав правду, обязан принять логически вытекающие из нее последствия.

— Утром звонил следователь — справлялся, когда можно будет вас допросить.

Франсуа увидел у изголовья кровати доктора, встряхивавшего градусник.

— Я счел за благо ответить, что в ближайшие дни вам нужен покой. Промывания основательно ослабили вас. Следователь не настаивал. Заявил по телефону, что коль скоро она признает себя виновной…

Взгляд больного взволновал врача, и Левер испугался, что допустил бестактность. При слове «виновной» он прочел в глазах Донжа нечто вроде наивного удивления.

— Простите, что заговорил об этом. Но я думал, что наши дружеские отношения…

— Вы правы, доктор.

Ну, совсем как с сестрой Адонией. Всех вводит в заблуждение его спокойствие, та почти блаженная безмятежность, в которой он пребывает в минуты, когда окружающим кажется, что его должны обуревать тревожные мысли.

— Вернусь после двенадцати. А пока сделаю вам укол, и вы подремлете час-другой.

Франсуа сомкнул веки еще до ухода врача и не увидел, а догадался, что сестра открывает окно и опускает штору из сурового полотна. Он слышал пение птиц. Иногда на гравии аллеи со скрежетом останавливалась машина. В саду, беседуя, прогуливались больные, но до Франсуа доносилось лишь невнятное бормотание.

Перезвон колоколов часовни. Потом, очевидно в полдень, более густой звук колокола возле столовой.

Нужно не упустить нить, вернуться очень далеко назад, ничего не забыть, не ошибиться в самых незначительных подробностях.

Один образ накладывался на другой, не давая Франсуа сосредоточиться: Жак с рыбкой на крючке, слепящее солнце на красной кирпичной крошке теннисного корта, шампиньоны, за которыми пришлось ехать в город, тень под полосатым тентом кафе Центральное, круглые мраморные столики с медными ободками…

Когда Жак появился на свет в клинике доктора Пешена, еще до того, как тот перебрался на юг…

Там царила почти такая же атмосфера, как в больнице. Утром его заставили ждать в саду, полном цветущих тюльпанов: дело было в апреле. Франсуа улавливал шаги в палатах и коридорах. Открывались окна. Он догадался: заканчивается утренняя уборка. Стелют чистые простыни, убирают посуду, матерям приносят детей.

Немного побледневшие женщины сидели на кроватях, сестры метались из одной палаты в другую.

— Пойдемте, господин Донж.

Точно так же вошел сегодня Феликс, изнывший от ожидания в коридоре. О том, какими были предшествующие часы, никто не догадывается. Здесь опять все чисто, все свежо. Следы перенесенных страданий тщательно стерты.

Тревожная улыбка Беби… Да, в ее улыбке чувствовалась тревога. Почему же только теперь Франсуа сознает, что это была тревога?

Тогда-то он вообразил бог знает что… Мол, она сердится, что он, мужчина, не испытал таких страданий, что жизнь его течет без изменений, что до приезда в больницу был в конторе и вел деловые переговоры. И как знать? Может быть, за то, что он воспользовался свободой, которую предоставила ему ее…

Сестра Адония на цыпочках кружила вокруг него. Наклонилась, увидела, что больной спокоен, и подумала, что он заснул. Разве мы всегда и неизбежно не ошибаемся, пытаясь угадать, что думают другие?

— Вчера приходила мама. Утверждает, что малыш — вылитый Донж, ничего от нас не унаследовал.

Что он должен был сказать и чего не сказал?

— Кло не слишком плохо тебя кормит? Дома все в порядке?

Дом был отцовский, у реки, рядом с кожевенным заводом. Франсуа перестроил его, но здание все же сохранило старинный вид. В нем были неожиданные переходы, неизвестно кем возведенные перегородки, комнаты, расположенные ниже остальных, купола над лестничными клетками.

— Я постоянно путаюсь в этом лабиринте, — повторяла г-жа д'Онневиль, привыкшая к новым строениям Перы,[7] окна которых выходили на Золотой Рог. — Не понимаю, почему бы вам не построить…

Феликс с Жанной жили через две улицы в более современном доме, но Жанна не любила заниматься хозяйством. Как, впрочем, и детьми. Она читала и курила в постели, играла в бридж, занималась благотворительностью — лишь бы чем-то заполнить время.

— Если я не вернусь к восьми, уложи детей, Феликс.

И Феликс укладывал.

Что за шум, внезапный гул многих голосов, как при выходе с воскресной мессы? Сегодня в больнице впускной день. Очевидно, открыли двери. Родственники с виноградом, апельсинами, сладостями устремились в палаты и коридоры.

вернуться

7

Пера — европейская часть султанского Константинополя.

...