В разных концах зала стояло дюжины полторы кресел, несколько журнальных столиков, два бара на колесиках. В правом дальнем углу покоился большой бильярдный стол. И — ни души.
Лишь в одном из кресел тихо спал лысый, полный, коротконогий мужчина с пшеничными висячими усами. «Одна из достопримечательностей клуба — „вечно спящий Уолли“, — Райдхэрст кивнул, улыбаясь, на лысого. — Приезжает, обедает, выпивает полбутылки коньяка, спит, точно в два часа утра отправляется домой. И так изо дня в день, из года в год».
Следующий зал был чуть меньше первого. В нем свободно и удобно разместилось пять столов, покрытых зеленым сукном для игры в рулетку и карты. Здесь было довольно много народа.
На трех столах играли в рулетку, на одном — в карты. Впрочем, было нешумно. Слышались лишь голоса крупье да кое-кого из публики. Те, кто делал ставки, были немногословны. «Мини Лас-Вегас», — отметил Раджан. Адмирал бросил на него строгий взгляд и приложил палец к губам: «Тссс… Девиз клуба священен». «Все это в высшей степени многообещающе, но при чем тут изящная словесность?» — поинтересовалась Беатриса. Улыбка Райдхэрста словно говорила: «Терпение, господа». Из игорного зала было несколько выходов. Следуя за адмиралом, они вышли через самый незаметный — в правой стене. Миновав довольно длинный коридор, оказались в небольшом амфитеатре. Ряды широких кресел бежали пологой дугой. В полутьме нескоро отыскали свободные места. При слабом прикосновении кресла легко раздвигались, заставляли полулежать. Вдруг яркий прожектор осветил высокую сцену. теперь можно было разглядеть, что зрителей в зале находилось человек тридцать. «Здесь мы проводим главный ежегодный конкурс на лучшее художественное чтение. Шесть дней в неделю проходит предварительный отбор. К нему допускаются приятельницы членов клуба. Читать разрешается лишь сонеты Шекспира и рубаи Хайяма». «Если это конкурс, то должен быть и приз?» — спросил Картенев. «Много призов, — подтвердил Райдхэрст. — Высший приз — большая сумма денег и полностью оплаченное шестинедельное кругосветное путешествие». «Большая сумма?» — заинтересовался Раджан. «Большая, заверил его адмирал. Помолчав, добавил: — По любым стандартам». Прозвучал мелодичный перезвон, объявляя о начале выступления очередной соискательницы. На сцену выбежала совершенно нагая девушка.
Кто-то сидевший впереди Картенева вполголоса сказал:
— А ля Мерилин Монро в юности. только «колокольчики» что-то слишком малы.
— Японская грудь, — возразил его сосед слева. — Сейчас это модно. Весьма модно.
— Уильям Шекспир, — объявила девушка приятным низким голосом. — Сонет пятьдесят шестой.
Раздались негромкие, но внушительные аплодисменты. Девушка выпрямилась, делала неумела книксен, застенчиво улыбалась.
Вновь прозвучал перезвон. Теперь выступали две брюнетки. Тоже нагие, они исполняли пантомиму «Пастушка и пастушок». Невинные ухаживания постепенно переходили в томный флирт.
Апофеоз пантомимы, который совершался при свете багровых лучей, являл собой имитацию полового акта. «Эти „колокольчики“ весьма в моем вкусе», удовлетворенно вздохнул сидевший впереди Картенева и сделал какую-то пометку в раскрытой на коленях программе. теперь «пастушка» опустилась на колени и обняла за ноги «пастушка». Высоким, чистым голосом «он» объявил: «Омар Хайям. рубаи пятьдесят девять». И, нараспев, произнес:
Последнюю строку рубаи меланхолично — и так же высоко полупропела «пастушка»:
«Пастушок»: «Рубаи сто четыре».