Она пила этот самый лучший напиток из всех и смотрела на Джерри счастливыми глазами, из которых текли и текли слезы…
— С русскими нужно договариваться о равновесии, — Джон Кеннеди говорил уверенно, увлеченно. — Кое-кто пытается внушить мне мысль, что я должен исходить из интересов Америки, а о русских пусть болит голова у них самих. Но это же не что иное, как ловкое подстрекательство к конфронтации. Незаметно, без фанфар и фейерверков, наступила в истории человечества новая эра — атомная. А люди все еще мыслят категориями эпохи каменного топора.
— Мысли, вероятно, можно было бы простить. К сожалению, мысли диктуют действия. Когда современный политик призывает руководствоваться в государственных делах кодексом поведения пещерного человека, — Джерри Парсел усмехнулся, — это выглядит, ей Богу, несколько старомодно. И оказывает двоякий вред: отпугивает союзников, мобилизует оппонентов.
Они вели беседу на великолепной зеленой лужайке, разбегавшейся далеко и весело вправо и влево за виллой президента.
В семидесяти пяти ярдах от трехэтажного здания гремели волны океанского прибоя. Они сидели в соломенных креслах-качалках под полотняным тентом. Между ними покоился невысокий передвижной бар с встроенным холодильником. Кеннеди пил виноградный сок, Джерри — «мартини».
— Вчера я вычитал в одной левой газете, — подчеркнул с досадой Парсел, — что в этой стране, якобы, очень много друзей России. Что вы на это скажете, Джон?
— Думаю, Джерри, что их гораздо больше, чем нам кажется.
Отнюдь не сторонников русского социального эксперимента, хотя есть и такие. Американцы — широко, свободно мыслящие люди. И это один из самых чистых и сильных источников нашей вечно развивающейся, юной демократии. Юной не возрастом, а сутью, ежедневно обновляющейся. Нам импонирует доброта, удаль, смелость, бесшабашность, богатейшая одаренность русского национального характера. Точно так же, как русским импонирует широта, непосредственность, доверчивость, деловитость, смекалистость американцев. ФДР[3], которого я (впрочем, как и вы, если не ошибаюсь) считаю самым выдающимся президентом первой половины двадцатого века, полагал, что с русскими вполне можно ладить.
— Чего полагал мало кто из президентов после него.
— Но разве хоть один из них сумел добавить к своей фамилии слово «великий»? Да, ФДР… — вздохнул Кеннеди и забарабанил кончиками пальцев по подлокотнику кресла. — У него есть чему поучиться. А главное его богатство — бесценный дар прозорливости. От признания Советов в тридцать третьем до выработки в сорок пятом основных принципов деятельности ООН, в рамках которой он видел перспективы сотрудничества с русскими, все делалось во имя и на благо Америки. Каждое его слово, каждый шаг, каждый вздох выявляли патриота, бескорыстного и преданного. Кому-то, однако, померещилось, что он чересчур заигрывает с дядей Джо. Еще кому-то почудилось дыхание сибирского медведя на затылке. В итоге — загадочный уход и глухое подозрение, что кто-то подтолкнул его в могилу.
— Здесь лишь подозрение. Других президентов убивали публично… Джерри закрыл глаза. «Ах, как далеко влево занесло нашего мальчика, — думал он. — Ах, как далеко. Надо что-то делать. Что-то делать…».
На лужайке появились двое — начальник охраны президента и Олаф Ларссон. Они быстро приближались к полотняному тенту и, судя по жестикуляции, что-то заинтересованно обсуждали.
— Эркюль Пуаро и Нат Пинкертон за работой, — шутливо вполголоса произнес Кеннеди. Ларссон и его спутник этих слов не слышали, хотя они были уже совсем близко — ветер дул не в их сторону. Подошли к тенту почти вплотную. Ларссон приложил палец к губам, прося тишины. Джерри хотел что-то сказать, но так и застыл на полуслове. Ларссон бегло осмотрел бар снаружи. Затем наклонился и стал наощупь проверять днище. Едва заметное усилие — и он выпрямился, сохраняя по-прежнему невозмутимое выражение лица. на его ладони лежал круглый блестящий предмет размером с четвертьдолларовую монету. Но толще раза в три. На сей раз хотел сказать что-то Кеннеди, но Ларссон вновь умоляюще приложил палец к губам. Достав из бокового кармана металлическую коробочку, он положил в нее круглый предмет и затем сунул коробочку в карман.
— Господа, — сказал он, и голос его звучал бесстрастно, — только что мы обнаружили мини-передатчик с радиусом действия тысяча восемьсот — три тысячи метров. Все, о чем вы здесь говорили, передавалось, видимо, на записывающую аппаратуру. Мы проверили отпечатки пальцев, хотя вот эта стопка салфеток нарочно была положена так, чтобы тот, кто поставил передатчик, мог убрать с него все следы. По наблюдениям охраны, к бару не прикасался ни один человек.