— А вы не находите их немного… зловещими?
— Ну, знаете, они просто такие, как есть. Они, на самом-то деле, все очень милые женщины.
— Вы считаете, что эта Джейн Уотсон милая? — Лорэн широко раскрыла глаза. — Кэрол, да она бы с огромным удовольствием продала меня русским!
Кэрол расхохоталась:
— А что, как она полагает, русские стали бы с вами делать?
— Откуда мне знать? Запустили бы меня в космос, как спутник.
— Ох, Лорэн, — ласково сказала Кэрол, — вы просто прелесть какая забавная. Тайлеру очень повезло, что у него есть вы.
— Я рада, что вы так думаете, — сказала Лорэн. — Правда, рада. — Она отодвинула подальше голубую сумочку, опустила глаза и пристально посмотрела на спящего Мэтта. Потом оглядела комнату, взглянула в окно, потом снова на Кэрол. — А можно, я просто что-то у вас спрошу? — серьезно произнесла она. — Что же вы делаете целый день?
Не сознавая этого, Тайлер ожидал рождения сына, и, когда доктор вышел в зал ожидания и объявил, что родилась девочка, в голове у Тайлера на миг все странным образом смешалось. Но когда ему разрешили увидеть новорожденную девочку через стекло, ее совершенное, спокойное, спящее личико наполнило его таким благоговением, что по его щекам покатились слезы.
— Это ты — младенец, — сказала ему Лорэн, увидев его мокрое лицо. — Ради всего святого, еще плакать не хватало! Пожалуйста, никогда больше так не делай. — И она потянулась за водой, стоявшей около ее кровати. — Я никогда еще не видела, чтобы взрослый мужчина плакал, и вовсе не хочу видеть это опять.
На две недели приехала мать Лорэн и убедила ее, что кормить ребенка грудью нет необходимости, — это, слава богу, давно уже вышло из моды, поскольку от этого грудь теряет упругость и становится дряблой. И Тайлера отгоняли в сторонку, когда женщины ходили по дому, грея бутылочки в кастрюле с горячей водой, стоявшей на плите, и включали стиральную машину, которая работала практически целый день, выдавая чистые пеленки.
— Вам действительно приходится преодолевать массу трудностей, живя здесь, в лесу, — как-то сказала Тайлеру миссис Слэтин, улыбнувшись своей улыбкой, которую он с некоторых пор терпеть не мог, видя в глубине карих глаз что-то жесткое и неколебимое; он ушел в церковь, чтобы не болтаться у нее под ногами.
Однажды, приехав домой, он услышал, как Лорэн с ее матерью высмеивают вязаные розовые пинетки, подаренные кем-то из прихожан.
— Разве можно представить себе такую шершавую штуку на нежной младенческой ножке? — спрашивала миссис Слэтин.
А Лорэн отвечала:
— Ой, мамочка, если бы ты только видела, какой ужасный детский душ они мне подарили! С такой мрачной вежливостью — это даже не забавно!
Миссис Слэтин уехала домой, и тут приехала его мать, а через два дня Лорэн с яростью прошептала ему на ухо:
— Я хочу, чтоб и ноги ее тут не было. Она думает, что малышка — ее собственность!
— Да она и так скоро уедет. Не могу же я попросту вышвырнуть ее за дверь.
— Еще как можешь! — заявила Лорэн. — Впрочем, может, и нет. Ты иногда такой зайчишка-трусишка!
На следующее утро за завтраком Тайлер сказал:
— Мама, ты очень нам помогаешь, правда — очень. Но Лорэн стремится все делать теперь сама.
Его мать ни слова ему не ответила. Она поставила на стол свою чашку с кофе и пошла укладывать вещи. Тайлер вышел за ней к машине.
— Мама, в самом деле, пожалуйста, приезжай опять, и поскорее. Но ты ведь знаешь, как это бывает: ей необходимо успевать все вовремя делать самой.
Мать молча тронула с места машину и уехала.
Из церкви он позвонил Белл. Белл напомнила:
— Тайлер, в нашем детстве она всегда поступала именно так.
— Как — так?
— Играла в молчанку.
— Неужели?
— Конечно. Том за это с удовольствием залепил бы ей по затылку бейсбольной битой.
— Господи, Белл! Что ты такое говоришь?!
— Всего хорошего, Тайлер.
Во время крещения девочки, совершенного Джорджем Этвудом, оба семейства были, казалось, в полном согласии, за что Тайлер вознес благодарную хвалу. Глядя на младенца на руках у Лорэн, стоящей у окна часовни, над которым вилась надпись: «ПОКЛОНИТЕСЬ ГОСПОДУ В БЛАГОЛЕПИИ СВЯТЫНИ ЕГО»,[69] в то время как Джордж Этвуд вводил его дочь в непреходящесть христианской жизни, Тайлер думал, что этот момент, возможно, — самый счастливый момент в его жизни.
И все же плач дочери его пугал. Порой она плакала дольше часа, ее крохотное личико морщилось в гневе, который его поражал.
— Чего она хочет? — спрашивал он у Лорэн.