«Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… ибо грех мой всегда предо мною. Помилуй меня, Господи… ибо я в горести, иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя…»[74] В тот первый год Тайлер с нетерпением ждал прихода зимы, но, когда зима пришла, он обнаружил, что никакой разницы нет: Лорэн населяла и зиму. Когда выпал снег, он дал согласие присутствовать на многих заседаниях многих комитетов, и его дни проходили в поездках на машине: отвезти Кэтрин к тому или иному бебиситтеру, отправиться в тот или иной близлежащий городок на заседание. Иногда он приезжал на заседание, которое прошло накануне; он отправлял письмо, забыв наклеить марку, а когда оно возвращалось, он шел в амбар и швырял в стену молоток, а потом давал себе пощечину такой силы, что из глаз сыпались искры. По вечерам, когда дочь была уложена в постель, он надевал пальто и выходил на крыльцо выкурить трубку. «Господи, не скрывай лицо Твое от меня в дни горести моей… ибо я ем пепел как хлеб, и мешаю питье мое со слезами…»[75]
Пришла весна, лето, затем осень. Перемены эти происходили где-то далеко от него.
Друзья по колледжу, по семинарии приглашали его пообедать вместе. Его прихожане приглашали его в гости. Однако ему трудно было долго находиться где-то, и он использовал в качестве предлога необходимость вернуться домой — к Кэтрин. Но только когда его мать сказала ему: «Тайлер, наша девочка больше не разговаривает», он понял, что это действительно так. Так что он стал читать дочери и задавать ей вопросы, но она не очень много говорила в ответ, хотя могла повторять Господнюю молитву, когда он молился вместе с ней перед сном.
Появилась Белл. Она купила Кэтрин новые туфельки, а Тайлер вместе с матерью и самой Белл попытался устроить по этому поводу веселую суматоху: «Красные туфельки, Кэтрин! Как чудесно! Разве тебе не всегда хотелось, чтобы у тебя были красные туфельки?» Но Кэтрин уткнулась лицом в колени отца и не подняла головы, даже когда бабушка выговорила ей: «Ты могла хотя бы сказать: „Спасибо, тетя Белл!“»
Тайлер надеялся, что после этого первого года горе его ослабеет. Но такого не случилось. Когда желание Дорис Остин добиться нового органа для церкви стало ему известно — казначей церкви, члены Церковного совета, даже диакон говорили ему об этом от ее имени, — это было так, словно они указывали ему на муравья в дальнем конце комнаты. Когда миссис Ингерсолл вызвала его в школу для беседы и сказала, что Ронда Скиллингс готова применить психологические методы, чтобы облегчить травму Кэтрин, все его существо залил непреодолимый мрак другого рода, который Тайлер почти готов был приветствовать.
Казалось, только в присутствии Конни Хэтч он вспоминал о том, каким был прежде. Когда она рассказывала ему о Джерри, о Бекки, о ее собственных разочарованиях, когда она вдруг начинала смеяться из-за их обоюдного согласия по поводу какого-нибудь мелкого жизненного затруднения, так что ее зеленые глаза увлажнялись от смеха, то, вспоминая об этом позже, после того, как Конни уходила домой, он думал: «…ты снял(а) с меня вретище и препоясал(а) меня веселием…»[76]
Книга третья
Глава седьмая
Наступил ноябрь, дни шли за днями, а о Конни не было ни слуху ни духу. Тайлер не видел ее уже три недели. Он звонил Адриану Хэтчу, но каждый раз новости были все те же, то есть никаких. Притихший фермерский дом, как только Кэтрин отправлялась в школу, казался огромным в своем безмолвии, и Тайлер все надеялся, что Конни может неожиданно появиться. Но в доме стояла полная тишина, если не считать звука капель, падавших из крана на кухне, который теперь вдруг потек. Тайлер попытался поменять в нем прокладку, но у него так дрожали руки, что он оставил эту затею. Рука дрожала и когда он составлял список продуктов, которые собирался купить в магазине. Его мать оказалась права: мужчинам невдомек, сколько труда требует забота о ребенке, — иногда Кэтрин отправлялась в детскую школьную группу в той же одежде, что надевала накануне. Вечерами он разогревал себе банку мясной тушенки, а Кэтрин сидела с плошкой отваренных в молоке «Альфа-бутс» на столе перед нею. Он ел тушенку прямо со сковородки, пока дочь наблюдала за ним, болтая ногами.
74
Псалтирь. Покаянные псалмы Давида 51 (50): 1–5 и 31 (30): 10. (Текст сокращен и несколько изменен.)