— Захватывать в плен невинных людей — детей и женщин, — увозить их из дому и продавать в рабство на невольничьих рынках есть акт варварства!
Корсар чуть приподнял бровь:
— Тогда все великий народы мира тоже варвар — испанцы, французы, португальцы, сицилийцы, венецианцы. Я целый год греб веслом на венецианский галера, на мой спина много шрам. Англичане тоже — ваш большой герой Фрэнсис Дрейк и Джон Хокинс тоже варвар, они хуже, чем корсары из Сла, как неграмотный зовет Сале, потому что он брал пленный только для личный выгода, а их грузы просто презирал и топил.
— А ты нет?
— Я — аль-гозат27, воин Пророка. Мои люди и я ведем джихад — священная война — на море и на суша, против наши враги, берем плен много неверных и продаем на наши рынки. Деньги от эта торговля мы тратить на благополучие наш народ и во славу Аллах. Всевышний радоваться, когда богатства неверных возвращается к Аллах.
— Ты не только варвар, ты еще и еретик! — У проповедника яростно сверкали глаза. Борода развевалась на ветру. Он прямо как пророк из Ветхого Завета, подумала Кэт, как Моисей, призывающий мор и глад на землю Египетскую.
Аль-Андалуси вскочил на ноги, опрокинув свой курительный прибор, так что вода потекла по палубе.
— Не смей говорить мне это слово! Испанцы назвали мой отец еретик. Инквизиция переломал ему все кости на свой проклятый дыба, но не сломал его дух! — Он обернулся к своим матросам и крикнул им что-то. Те бросились исполнять его приказ. И почти тотчас вернулись. Один нес железный прут со сплющенным концом, двое других — небольшую жаровню.
Ее поставили на палубу рядом с раисом, первый матрос сунул конец прута в раскаленные угли и держал его там, пока он не раскалился докрасна, а потом и добела. Уолтер Труран наблюдал за всем этим как зачарованный, не в силах оторвать взгляд от жаровни. Потом начал молиться.
Аль-Андалуси выкрикнул новый приказ, и его люди сорвали башмаки с ног проповедника.
— У тебя такой крепкий вера в твой распятый пророк, так теперь ты будешь навек с гордость носить его отметка!
С этими словами он махнул рукой пиратам. Один из них опрокинул проповедника на палубу и прижал к ней, тогда как другой приложил раскаленное железо к белесым сморщенным ступням Трурана. Кэт закрыла глаза, но никак не могла стереть из памяти звук, с которым тавро прожгло кожу и зашипело в хлынувшей крови, и вонь паленого мяса.
Проповедник лежал на палубе и стонал. Ашаб Ибрахим обшарил его карманы, вытащив из них ножик для фруктов с ручкой из слоновой кости, пригоршню мелких монет и Псалтырь в кожаном переплете. Книжку раис с любопытством пролистал, потом бросил обратно проповеднику.
— Если не скажешь твой имя, запишем тебя как имам.
— Не надо мне никаких языческих названий! Меня зовут Уолтер Труран, а рядом можешь написать: «Божий человек». Но предупреждаю, у меня нет никого, у кого ты мог бы вымогать выкуп.
Раис пожал плечами:
— У тебя крепкий дух и крепкий спина. Может, тебя возьмут на галера. Или, может, султан Маулай Зидан заинтересуется твоей пустословие. Ноги тебе не перевяжут, пока все тут не увидят, что будет с тем, кто думал не повиноваться мне. А ты теперь всегда будешь знать, что при каждый шаг на землю ты ступишь на символ своей ублюдочный религия, и так и должно быть!
Потом перед капитаном пиратского корабля поставили Кэт. Девушка была так напугана истязанием преподобного Трурана, что едва смогла поднять глаза на его мучителя.
Она опустила глаза, молясь про себя, чтобы все поскорее закончилось. Даже вонь, неудобства и темнота трюма были лучше, чем это. Колени у нее дрожали.