Нет, тебя привели, потому что я ранен, а наш табиб32 убит.
Кэт замерла, не в силах шевельнуться.
— Не понимаю, — наконец произнесла она. — Я же не хирург.
Раис прикрыл глаза.
— Я знаю. У тебя другой… навыки.
Он что-то сказал слуге, и тот повел ее за руку, теперь уже более вежливо и осторожно, в другой угол каюты, отделенный свисавшим с потолка занавесом из нанизанных на шнурки крупных бусин, и чуть подтолкнул внутрь, раздвинув висюльки. Здесь стояла жаровня, в металлическом тазу грелась вода, и лежала стопка чистых тряпок.
— Мойся, — велел ей раис из своего угла. — Хорошо мойся и смени свой одежда. У меня нет привычка отдавать себя в руки неверных, но теперь этого хочет Аллах, потому что он забрал у нас ибн-Хасана, и у меня нет выбор. Отдай Абдулле своя одежда.
Кэт неохотно стащила с себя джеллабу и сунула сквозь занавес, оставшись в одной исподней рубашке и чулках.
Аль-Андалуси словно понял, что она не может решиться.
— Снимай все остальной и отдай Абдулле. Он постирает и отдаст потом. Там есть чистый одежда, надень, когда вымоешься. И пожалуйста, мойся… как это слово? Точна?
— Тщательно, — поправила она его не задумываясь. И тут же зажала себе рот ладонями. Что это ей взбрело в голову — поправлять варварскую речь главаря разбойников?!
В другом углу помолчали, потом раис медленно повторил, словно закладывая это слово себе в память для будущего использования:
— Тща…тельно. Да-да, тщательно.
Кэт разделась догола, отдала рубашку и чулки, а осталась стоять голая, прижимая к груди свое сокровище — маленький кошель с книжкой «Гордость рукодельницы» и грифельным стержнем для письма, — последнюю нить, связывающую ее с прежней жизнью.
Осторожно положив кошель рядом, девушка разобрала кучу одежды и обнаружила широкие хлопчатобумажные штаны, тунику без рукавов, а под ними — балахон из белой шерсти, такой тонкой и мягкой, что она не могла удержаться, чтобы не погладить ткань рукой, очень нежно, словно это была одна из любимых домашних кошек леди Харрис. Потом взяла мочалку, лежавшую рядом с тазом, окунула ее в горячую воду и начала мыть и скрести себя. Это было гораздо лучше, чем вчерашнее мытье холодной забортной водой, от которого вся кожа осталась покрытой соленым налетом; девушка наслаждалась ощущением горячей воды, почти забыв, что всего в шести футах позади по ту сторону жалкого занавеса лежит обнаженный мужчина, более того, пират и язычник, а значит, чудовище. В конце концов, чисто вымытая, впервые за две с лишним недели, и одетая в удобное и чистое платье, закрутив влажные волосы в кусок полотна, она вышла из угла.
Раис с любопытством оглядел ее.
— Гораздо лучше, Кет-рин-Энн. Теперь ты выглядеть почти как берберка.
— Кэтрин, — поправила она.
Он лишь отмахнулся:
— Слишком сложно. Хватит и Кет-рин. Ты здесь потому, что можешь работать иголкой.
Кэт в недоумении уставилась на него:
— Меня сюда привели, чтобы что-то вышить?
— Вышить? — переспросил он.
Кэт указала на одну из вышитых подушек:
— Вот это — вышивка.
Вместо ответа раис откинул простыню.
На боку у него зияла рана, от груди до пояса, шириной с ладонь. Вспоротая кожа разошлась в стороны, обнажив мышцы и желтый слой подкожного жира. Темная кровь текла тонкой струйкой, пульсируя при каждом его движении.
— Это не все. Стяни простыню с нога.
Кэт опустилась на колени и стянула простыню. И обнаружила под толстой повязкой рваную рану, изуродовавшую ему бедро.
— Один рана — мушкетный пуля. Другой — от сабля. Обе от испанца. — Он сплюнул. — Доктор убит, а из вся команда никто не может работать иголка. Ты зашей мне раны.
— Я… я не умею.
— Ничего. — В его голосе звякнул металл. — Если не шьешь, твоя мать умирать.
— Моя мать?
— Джейн Триджинна, разве нет? Ты на нее не похож, но она говорил, что твоя мать. Если не шьешь, она летит за борт. — Он дал Кэт время, чтобы ее как следует проняло. — А если я умру, вас обе выкинут в море.