4 марта 1953 г.
Он, Чарушин, нарушал правила хорошего тона. В первые дни своего становления любили они выпить при случае. В дальнейшем начались кутежи ежедневные: художники заскучали. Жизнь без общего наркоза представлялась им немыслимой. А старшие обходились без этого. И работали. Закваска у них оказалась здоровой. В особенности у Лапшина и Тырсы. Не только художники, и писатели были мало образованы по сравнению с писателями предыдущего поколения: те знали языки, читали Данте и Шекспира в подлиннике. Символисты отлично разбирались в философии. Все «серапионы» были свободны от этого (кроме Лунца и, может быть, Полонской). «Серапионы» знали больше, чем молодые художники детского отдела Госиздата, как люди с гуманитарным направлением ума. Но немногим. То, что делалось в живописи и музыке, проходило мимо, запоминались только отдельные имена, без настоящего представления о том, что ими сделано. Леня Арнштам, в те дни начинающий музыкант, грубоватый мальчик, обращаясь со вступительным словом к писателям, собравшимся в Доме искусств послушать его игру на рояле, начал так: «Писатели свински необразованны в музыке». И это было справедливо. Я не делаю никаких выводов. Видимо, для того чтобы работать в искусстве, нужны знания особого качества, а не количества. Полная невинность в области общего образования как будто бы шла художникам на пользу больше, чем «серапионам» их полузнания. Отказываюсь говорить об этом. Тут опять из области зрительной удаляешься в умозрительную. Поэты, например, при одинаковых знаниях пили не в пример больше прозаиков — столько же, сколько вполне необразованные художники. Пойди тут пойми.
5 марта 1953 г.
Итак, то, что Лебедеву и старшему поколению художников досталось с бою, молодые получили даром как несомненную истину. И, повторяя, — преувеличили. Не повторили, а как бы передразнили. Темное дело — преемственность в искусстве. На учениках направление кончается, а на противниках — начинается новое, и всякий раз на одно поколение, кроме тех случаев, которые это утверждение опровергают. Двадцатые годы, боевые, переходили в тридцатые. Как будто более спокойные. Но я тут отошел от Госиздата, «Печатного Двора», художников книжки. Я стал писать пьесы и вернулся к театру, но в другом уже качестве: писал пьесы и, оцепенев от удивления, смотрел, как их ставят. На первой своей премьере я, едва заговорили артисты, засмеялся — до того это было странно, непохоже на мое представление о пьесе. Пришел в себя, услышав, что говорят зрители.
6 марта 1953 г.
Возвращаюсь в двадцатые годы. В конце их я сблизился от тоски и душевной пустоты с некоторыми тюзовскими актерами и стал своим человеком в театре. Я переживал кризис своей дружбы-вражды с Олейниковым[73], не сойдясь с Житковым, отошел от Маршака и, как случается с людьми вполне недеятельными, занял столь же самостоятельную и независимую позицию, как люди сильные. С одной разницей. У меня не было уверенности в моей правоте, и я верил каждому осуждающему, какое там осуждающему — убивающему слову Олейникова обо мне. Но поступить так, как он проповедовал, то есть порвать с Маршаком, я органически не мог. Хотя открытые столкновения с ним в тот период имел только я. И так как распад состоялся и я отошел в сторону один, испытывая с детства невыносимые для меня мучения — страх одиночества. Вот тут, весной 27 года, я познакомился с тюзовскими актерами — Макарьевым и Зандберг, его женой[74]. Они жили тогда на углу Аптекарского переулка и улицы Желябова.
8 марта 1953 г.
Я, страдая своей вечной болезнью — манией ничтожества, смотрел на новую среду театральную, точнее тюзовскую, с уважением. Ослаблялось это чувство двумя едва осознаваемыми, но неотвратимыми ощущениями: воспоминанием о своем театральном опыте и здравым смыслом. Макарьев, с несколько жеманным и томным выражением, обожал разговоры о высоких, но крайне туманных вещах. После беспощадной ясности, царившей в мыслях и чувствах моих друзей, в этом тумане чудилось мне что-то утешительное. Но вскоре я обнаружил в Макарьеве недоброго и бесплодного чиновника от искусства, вечно обиженного первого ученика, не понимающего, почему пятерки, едва вышел он из школы, как сквозь землю провалились. И он, Макарьев, средний актер и никакой драматург, выслуживал, выканючивал свое место в искусстве, тепленькое местечко. В ТЮЗе называли его автоматический оратор. Сохраняя жеманное, томное, обиженное и просительное выражение, говорил он обо всем, как бы добиваясь последней глубины, едва определимой, прикрываясь вечной формулой «в каком-то смысле». Эта фраза, доползшая до ТЮЗа из студий Художественного театра, давала большой простор тепловатым туманам. Со своими большими выпуклыми темными глазами, нечистым, землистым цветом лица, жестами актера-реалиста, но в каком-то смысле человека утонченного, Макарьев в каком-то смысле шаманствовал, но всегда в результате в каком-то смысле в свою пользу. Судьба его в искусстве оказалась исключительно благополучной и столь же бесплодной. Правда, педагогом он, говорят, стал ничего себе. Но поди проверь!
73
74
...