7 мая 1953 г.
Маршак в те дни любил повторять: «Время суровое», и это вносило известную правильность, даже величественность в смутные чувства и унылые наши мысли. Уж очень невеселая свалка все тянулась в «Молодой гвардии». Так отзывалась она на «суровое время». Возможно, что работники ее были и талантливы, и умны или хотя бы просто добросовестны, толковы, но никто не проявлял этих своих полезных свойств. Все яростно чистили друг друга, и вот постепенно «Еж» поплелся к своей гибели. Сохранять равновесие становилось все трудней, и я решил уходить. И в 1931 году подал заявление об уходе, договорившись с Учпедгизом о работе. С чувством полной свободы и равновесия уехал я с Катей в Липецк[78]. Первые дни там были прекрасны, а потом сентябрь взял свое — и начались затяжные, безнадежные дожди. В первые дни мы однажды на лодке забрались в лес и свернулись в проток в сторону под сплошным зеленым сводом. Бродили нижним парком, улицами. Старый Липецк умирал, новый не родился еще. Помещичьи деревянные дома глядели из садов, из-за деревянных заборов растерянные. Курорт существовал не то законно, не то по самоуправству врачей, до которых вот-вот доберутся. Великолепен и могуч был только базар по воскресеньям. Особенно хороши были бабы и девки.
8 мая 1953 г.
В цветных домотканых одежах, в юбках, отделанных по подолу золотым галуном, в стеклянных бусах, они выглядели особенно пышно рядом с мужьями своими, одетыми темно и бедно. В верхнем парке, как бы смущенном и опустевшем, всегда было пусто. В беседке над обрывом, исписанной карандашом по всем своим облупившимся стенкам и столбикам, я часто сидел, пережидая дождь. По мокрому лугу далеко внизу вдоль реки бродил охотник с ирландским сеттером, и я вспоминал Бунина. Ощущение брошенного дома, еще не освоенного новыми хозяевами, подкреплялось на каждом повороте, когда я шел домой. Особенно сады выглядели брошенными. На пути в Ленинград в вагоне старого бородатого крестьянина все допрашивал чуть выпивший красноармеец о царской армии и все хохотал, ужасался его несознательности. «А комиссар у вас был?» — «А что такое комиссар?» — «Ну вот, как у вас поп все ходил проповедовал, так у нас комиссар». Ехали мы с пересадкой на узловой станции Грязи. Носильщик, которому я поручил взять билеты, к моему ужасу исчез и появился, когда московский поезд уже прибыл. Ушел домой обедать и поссорился с женой. Каким-то чудом успел он взять билеты в международный вагон, но еще долго я вез за собой словно привязавшийся запах, чувство переполненной узлами, сонными людьми станции, из которой не выехать. Вся в пару, со множеством путей Коломна. Трудно представить, что кроме железнодорожной жизни есть еще и человеческая, и где-то за путями — городок с улицами и домами. И вот Москва. А потом Ленинград, где стал я жить без службы. А в «Молодой гвардии» все валили друг на друга, приходили на работу, как на суд. Но я был в стороне.
9 мая 1953 г.
Рапповские времена отражались в высшей степени на неустойчивости литературных репутаций. Приехав из Липецка, я не без удивления узнал, что считаюсь писателем хорошим. Мне дали пропуск в закрытый распределитель с особо роскошным пайком. Месяца через три, хоть я и ничего не успел написать худого, мой паек уменьшился вдвое. Потом стал совсем плохим. Затем резко вырос и, наконец, стал академическим.
10 мая 1953 г.
Судьба моя определялась в недрах тогдашних писательских организаций — имена забыл: ФОСП и еще какие-то. Контролировались они РАППом. Недра были глубокие, недосягаемые, судилища закрытые, все зависело от обстоятельств случайных, от меня независящих, таинственных. Году, кажется, в 1933 был закончен Беломорский канал. Целый поезд писателей выехал из Москвы осматривать новый водный путь. Сто двадцать человек. Предполагалось, что в Ленинграде к ним присоединится еще сорок. И вот на этом особенно отчетливо сказалась работа таинственных недр. Меня, как и еще сорок человек, вызвали в Союз писателей или ФОСП, не помню. Предупреждали, что после короткого совещания мы отправимся на вокзал и уедем. Все пришли с чемоданчиками. При входе нам сообщили, что совещание отменяется, поездка состоится неизвестно когда и чтобы мы шли домой. И когда я послушно повернулся, мне шепнули на ухо таинственно: «Приходите к семи часам в «Асторию». Оттуда и поедете». Я пришел. Холл перед рестораном кишел незнакомыми, отлично одетыми москвичами. Трое молодцев с осуждающими, уничтожающими лицами спросили: «А такой-то едет?» — «Он болен» — доложил я робко. «Единственный интересный писатель в Ленинграде!» — отрезали молодцы. О ком же шла речь? Никак не могу вспомнить. Вместо сорока на канал по таинственным законам того времени выехало всего двенадцать ленинградцев.
78
...