– Тогда на ваше усмотрение, – облегченно выдохнул потомственный дворянин.
– То-то же! Я тебя отучу тестю возражать, – хихикнул он, доставая небольшую бутылку, похожую своей формой на большую чернильницу-непроливашку. Бутылка была уже слегка почата. – Вот, херес Versos урожая 1891 года. Я пробовал – вещь недурственная. На, держи, – протянул он ее Петру, а сам полез в нижний ярус бара, где стояли рюмки и фужеры.
Достал три штуки, затем бережно прикрыл дверцу и направился к дивану, где Вальронд уже кряхтел, пытаясь пальцами вытащить глубоко засевшую в горлышко бутылки деревянную пробку. Пальцы, то ли с непривычки, то ли от волнения все время соскальзывали. На помощь ему тут же пришла учительница младших классов. Она молча взяла бутылку из его рук, и запросто сунув себе ее горлышко в рот, зубами вытащила проблемную пробку. Впервые наблюдая такое действо, мужчины только понимающе переглянулись.
– Что смотрите?! Удивительно, да?! – смеясь, произнесла она, наблюдая озадаченные физиономии.
– Это что такое было!? Ты где этому научилась?! – первым пришел в себя отец, стыдясь за поведение Насти.
– Все нормально, пап! Твоя школа, – нисколько не смутилась она.
– Что значит, моя школа?! Изволь объясниться, – начал наливаться кровью Афанасьев-старший.
– Ты сам всегда так раньше делал после второй или третьей бутылки в компании сослуживцев.
– Что за чушь ты мелешь, Настька?! – слегка опешил папаша.
– Да, было-было, – весело отмахнулась она от отца, готового уже лопнуть от негодования, – особенно после окончания очередных маневров. А после таких посиделок мы тебя с Юлькой еще соплюхами, всегда до дома на себе волокли.
– Да? Не припоминаю такого, – как-то сразу сдулся диктатор и, не желая больше раскрывать маленькие семейные тайны из прошлого, решил резко сменить тему. – Ну, что же мы стоим-то? Давай, Петруша, разливай по маленькой.
Вальронд, дабы сгладить неловкий момент, рьяно кинулся разливать вино по маленьким стопкам. Садиться не стали. Когда вино было уже разлито, Афанасьев подбоченись, решил сказать свое напутственное слово:
– Я, учить вас уму разуму не собираюсь, потому как вы и сами люди уже взрослые и самостоятельные, но как старший по возрасту, званию и положению объявляю вам свою непреклонную волю! Скажу просто и без затей: постарайтесь прожить свою жизнь более счастливо, чем мы, за себя и за нас. Горько! – зычным голосом провозгласил он и, чокнувшись с дочерью и зятем (теперь уже почти совсем зятем) стопками, резво опрокинул в себя испанское чудо виноделия.
– Ой, пап, а не рано ли «горько» кричать?! – зарделась вдруг Настя.
– В щечку можно, – подбодрил ее папаша, – тоже слегка краснея, но не от смущения, а от бодрящего напитка. – Давайте-давайте, а я на вас полюбуюсь.
«Молодые», явно стесняясь присутствия всемогущего отца и тестя, робко мазнули друг друга губами по щекам.
– А теперь, дорогие мои, давайте присядем, да потолкуем по душам. Настюха, бери стул и присаживайся рядом.
Когда все расселись, он опять кивнул Вальронду, чтобы тот заново разлил, а сам продолжил, как бы рассуждая вслух и одновременно интересуясь дальнейшими шагами влюбленных:
– Это все, конечно, хорошо и даже замечательно. Два любящих сердца хороших людей встретились и решили идти далее по жизни вместе. Романтика? Да, романтика. Но после нее начнется обыденность. Кстати, вам на какое число назначено бракосочетание?
– На тридцатое августа, – поспешила ответить Настя.
– Это какой день недели будет, – задал уточняющий вопрос отец.
– Суббота44, пап.
– Ага, – взял информацию на заметку Афанасьев. – А где и как думаете гулять свадьбу.
Настя опять хотела вылезти со своим мнением, но отец сделал ей воспрещающий жест:
– Твои соображения, Петр. И вообще, не давай жене выскакивать наперед себя. Будь мужчиной, а то знаю я этих женщин, так и норовят взять бразды семейного правления в свои руки. Смотри, наплачешься потом.
Настя фыркнула на эту тираду, недовольно поджав губы, но благоразумно промолчала.
– Мы пока ехали сюда из города, то немного говорили об этом, – рассудительно начал Вальронд, согревая в руках наполненную почти до краев стопку.
– И? – выгнул бровь Валерий Васильевич.
– Нам уже, как вы сами заметили, далеко не восемнадцать лет. У обоих это уже второй брак. Родственников у меня – только отец. Мама умерла десять лет назад. Друзей из бывших сослуживцев не созовешь, раскидало их по всему свету. Разве, что из нынешних? Не знаю. Всех позвать нельзя – служба. А звать только свободных от дежурства – нехорошо, другие обидятся. Настя вот тоже говорит, что у вас с родственниками небогато. Может из Настиных подруг кто сможет? – кинул, он вопрошающий взгляд на нее, но та только отрицательно замотала головой. – Поэтому, мы думаем, просто посидеть где-нибудь в кругу семьи.