– Я забыл рассказать тебе анекдот, от которого придет в восторг твой отец, – говорит Жан-Шарль. – Голдуотеру[17] до того нравится, как горят дрова, что летом он охлаждает свой дом кондиционером и разжигает большой огонь.
Лоранс смеется:
– Да, папе это понравится…
На журнальном столике около нее – «Реалите», «Экспресс», «Кандид», «Вотр жарден», несколько книг: Гонкуровская премия, премия Ренодо. По дивану разбросаны пластинки, хотя Доминика никогда не слушает музыку. Лоранс вновь оборачивается к ней – улыбающаяся, довольная, она разглагольствует, оживленно жестикулируя:
– Ну нет! Я уж предпочитаю пообедать у «Максима». Тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что повар не плевал в тарелку и что твои колени не коснутся господина, сидящего за соседним столиком. Я знаю, у снобов сейчас в моде маленькие бистро, но они не дешевле, воняют пригорелым салом и там все время об кого-нибудь трешься.
– А вы бывали у «Гертруды»?
– Да, бывала. За те же деньги лучше пойти в «Серебряную башню».
Вид у нее непринужденный. Почему приехал Жильбер? Лоранс слышит смех Жан-Шарля, смех Дюфрена.
– Нет, серьезно, вы отдаете себе отчет, что останется нам, бедным архитекторам, при всех этих предпринимателях, инициаторах, администраторах, инженерах? – говорит Жан-Шарль.
– Ох уж эти мне инициаторы! – вздыхает Дюфрен.
Жан-Шарль ворошит дрова, глаза его блестят. Не приходилось ли ему в детстве видеть, как горят дрова? Во всяком случае, от его лица исходит аромат детства, и Лоранс ощущает, как что-то в ней тает; нежность – если бы обрести ее вновь, навсегда… Голос Доминики пробуждает ее.
– Я тоже думала, что не будет ничего интересного; и поначалу все шло из рук вон плохо; никакого порядка, мы целый час топтались перед входом; и тем не менее пойти стоило; там были все парижские знаменитости. Поили вполне сносным шампанским. И я должна сказать, что госпожа де Голль оказалась гораздо презентабельней, чем я предполагала, не скажешь, что величественна, нет, с Линетт Вердле ее, конечно, не сравнить, но держится с достоинством.
– Мне говорили, что право на кормежку получили только финансы и политика, а искусство и литература должны были удовольствоваться выпивкой, это правда? – небрежным голосом спрашивает Жильбер.
– Мы туда не есть пришли, – говорит Доминика, принужденно смеясь.
Ну и сволочь этот Жильбер, задал вопрос специально, чтоб досадить маме! Дюфрен поворачивается к нему:
– Правда, что электронные машины будут использованы для создания абстрактных полотен?
– Возможно. Не думаю только, что это будет рентабельно, – говорит Жильбер, округляя рот в улыбке.
– Как! Машина может заниматься живописью? – восклицает госпожа Тирион.
– Абстрактной – почему бы и нет? – говорит Тирион ироническим тоном.
– Известно ли вам, что есть машины, создающие музыку под Моцарта и Баха? – говорит Дюфрен. – Да-да, один недостаток – она безупречна, тогда как музыкантов из плоти и крови всегда можно в чем-нибудь упрекнуть.
А ведь я читала об этом недавно в каком-то еженедельнике. С тех пор как она проглядывает газеты, Лоранс замечает, что люди нередко пересказывают в разговорах статьи. Почему бы нет? Нужно же где-то черпать информацию.
– Скоро машины вытеснят архитектурные мастерские, и мы окажемся на мели, – говорит Жан-Шарль.
– Вполне вероятно, – говорит Жильбер. – Мы вступаем в новую эру, когда человек станет бесполезен.
– Только не мы! – говорит Тирион. – Адвокаты будут всегда нужны, потому что машина никогда не овладеет красноречием.
– Но возможно, люди утратят чувствительность к красноречию, – говорит Жан-Шарль.
– Скажете тоже! Человек – говорящее животное, слово всегда будет его пленять. Машины не изменят природы человека.
– Как раз изменят!
Жан-Шарль и Дюфрен единодушны (они читают одно и то же): представление о человеке подлежит пересмотру, оно будет отброшено без всякого сомнения, это порождение XIX века, устаревшее в наши дни. Во всех областях – в литературе, музыке, живописи, архитектуре – искусство отвергает гуманизм предшествующих поколений. Жильбер молчит со снисходительным видом, остальные перебивают друг друга. Признайте, что есть книги, которые сейчас уже невозможно читать, фильмы, которые невозможно смотреть, музыка, которую невозможно слушать, но шедевры остаются шедеврами, когда бы ни были созданы. А что такое шедевр? Надо отказаться от субъективных критериев, это невозможно, простите, к этому стремится вся новая критика, хотел бы я знать, каких критериев придерживаются жюри Гонкуров и Ренодо, премии в этом году еще хуже прошлогодних, ах, вы знаете, это все издательские махинации, мне из надежного источника известно, что некоторые члены жюри подкуплены, какой срам, а с художниками – еще скандальней: из любого мазилы с помощью рекламы можно сделать гения, если все его считают гением, значит он гений, это парадокс, нет, других критериев, объективных критериев не существует…
17