– По-твоему, это не унизительно – быть выброшенной на свалку, как старая калоша? Ах, так и слышу, как они смеются.
– Смеяться тут не над чем.
– А они будут.
– Значит, они глупы. Не думай о них.
– Я не могу. Ты не понимаешь. Ты вроде своего отца, витаешь в облаках. А я живу, живу с этими людьми.
– Не встречайся с ними.
– А с кем мне встречаться? – Слезы начинают течь по бледному лицу Доминики. – Быть старой само по себе ужасно. Но я думала, что Жильбер будет со мной, всегда. И вот – нет. Старая, одинокая: это чудовищно.
– Ты не старая.
– Скоро буду.
– Ты не одинока. У тебя есть я, мы.
Доминика плачет. Под маской скрывалась женщина из плоти и крови, имеющая сердце, чувствующая, что стареет, страшащаяся одиночества; она шепчет:
– Женщина без мужчины – одинокая женщина.
– Ты встретишь другого. А пока у тебя есть твоя работа.
– Работа? Ты думаешь, она мне что-нибудь дает? Раньше – да, потому что я стремилась чего-то добиться. Теперь добилась и спрашиваю себя: чего именно?
– Того, чего хотела. У тебя совершенно незаурядное положение, увлекательная работа.
Доминика не слушает, уставившись в стену перед собой.
– Женщина, добившаяся положения! Издали это заманчиво. Но наедине с собой, в спальне, вечером… одинокая навсегда. – Она вздрагивает, точно выходя из транса. – Я этого не переживу!
«Переживет, переживет», – говорил Жильбер. Да или нет?
– Отправься в путешествие. Поезжай в Баальбек без него.
– Одна?
– С подругой.
– По-твоему, у меня есть подруги! А где я деньги возьму? Я даже не знаю, смогу ли сохранить Февроль, содержать дом слишком дорого.
– У тебя есть машина, поезжай в Италию, перемени обстановку.
– Нет! Нет! Я не уступлю. Я что-нибудь сделаю.
Лицо Доминики опять становится таким жестким, что Лоранс овладевает смутный страх.
– Как? Что ты можешь сделать?
– Во всяком случае, я отомщу.
– Как?
Доминика колеблется; ее губы кривит подобие улыбки.
– Я уверена, они скрыли от девочки, что ее мать спала с Жильбером. Я расскажу ей. И о том, как он говорил о Люсиль: груди до колен и все прочее.
– Ты не сделаешь этого! Это безумие. Не пойдешь же ты к ней!
– Нет. Но я могу написать.
– Надеюсь, ты это не серьезно?
– А почему бы нет?
– Это было бы подло!
– А то, что они со мной делают, не подло? Элегантность, fair play[20], чушь все это! Они не вправе причинять мне страдания: я не намерена отвечать им добром на зло.
Лоранс никогда не судила Доминику, она никого не судит; но ее пробирает дрожь. В этом сердце чудовищный мрак, там гнездятся змеи. Помешать, любой ценой.
– Ты ничего не достигнешь, только скомпрометируешь себя в их глазах, а свадьба все равно состоится.
– В этом я как раз сомневаюсь, – говорит Доминика. Она задумывается, рассчитывает. – Патриция дурочка. Это в стиле Люсиль: можно иметь любовников, но дочурка не должна ничего знать, деточка невинна, она достойна своего флердоранжа…
Лоранс ошарашена внезапной вульгарностью Доминики. У нее никогда не было такого голоса, такой манеры говорить; она слышит кого-то другого, не Доминику.
– Когда эта святая невинность узнает правду, это ее здорово прихлопнет.
– Но она же тебе ничего не сделала, не она виновата.
– И она тоже. – В голосе Доминики агрессивность. – Почему ты их защищаешь?
– Я защищаю тебя от тебя самой. Ты всегда говорила, что надо уметь держать себя, когда приходится плохо. Ты возмущалась Жанной Тексье.
– Я не кончаю с собой, я мщу.
Что сказать, какие доводы найти?
– Они скажут, что ты лжешь.
– Она им ничего не скажет: она их возненавидит.
– Представь, что скажет. Они будут всюду кричать, что ты написала это.
– Ну нет. Не станут они рыться в грязном белье на людях.
– Они скажут, что ты написала гнусности, не уточняя.
– А я, напротив, постараюсь быть точной.
– Ты представляешь, что о тебе подумают?
– Что я себя в обиду не дам. Все равно – я брошенная женщина; старая женщина, брошенная ради молоденькой девушки. Лучше быть отвратительной, чем смешной.
– Умоляю тебя!..
– Ах, отстань! – говорит Доминика. – Хорошо, не буду. Что тогда?
Снова лицо ее уродует гримаса, она разражается слезами.
– Мне никогда не везло. Твой отец ни на что не был способен. Да, не способен. А когда наконец я встречаю настоящего мужчину, он бросает меня ради двадцатилетней идиотки.
– Хочешь, я останусь ночевать?
– Нет! Дай мне таблетки. Я немного увеличу дозу и буду спать. Я на пределе.
Стакан воды, зеленая капсула, две маленькие белые таблетки, Доминика глотает их.