– Ты слушаешь меня? – говорит Люсьен.
– Ну конечно.
Люсьен держится натянуто, подчеркивая обиду, неприязнь. Она предпочла бы вовсе с ним не встречаться, но Вуазен его не отпускает. Невинность батиста, невинность продуманная, прозрачность, чистота ручья, но и шаловливая нескромность – надо играть на этих контрастах. Лоранс вздрагивает от телефонного звонка. Жильбер: «Я вам настоятельно рекомендую посетить вашу мать». Голос резкий, злой. Он уже повесил трубку. Лоранс набирает номер матери. Ненавистный механизм, сближающий и разделяющий людей, проклятая Кассандра[21], пронзительный зов которой внезапно ломает день, предвещая трагедии. Там звонок дребезжит в тишине: можно подумать, что квартира пуста. Но, судя по фразе Жильбера, Доминика должна быть дома. Кто-то есть в пустой квартире, но кто? Мертвец.
– С матерью несчастье. Сердечный приступ, не знаю что… Я бегу к ней.
На Лоранс, наверно, страшно смотреть, ни Мона, ни Люсьен не говорят ни слова.
Она бежит; поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки – дождаться, пока спустится лифт, у нее не хватает терпения; трижды звонит по два раза. Тишина. Она нажимает на кнопку и не снимает пальца.
– Кто там?
– Лоранс.
Дверь открывается. Но Доминика поворачивается к ней спиной. На ней голубой пеньюар. Она заходит в спальню, где шторы задернуты. В полумраке видна ваза, опрокинутая на пол, разбросанные тюльпаны, лужа на ковре. Доминика бросается в кресло: как в тот день, голова ее запрокинута на спинку, взор устремлен в потолок, рыдания вздувают на шее тугие жилы. Пеньюар спереди разорван, пуговицы выдраны.
– Он дал мне пощечину.
Лоранс идет в ванную, открывает аптечку.
– Ты не принимала транквилизаторов? Нет? Тогда выпей.
Доминика подчиняется. Она говорит чужим голосом. Жильбер позвонил в десять часов, она думала, что пришел консьерж, открыла. Патриция немедленно бросилась к Жильберу, выплакаться у него на груди. Люсиль кричала. Он захлопнул дверь ногой. Патрицию он гладил по волосам, нежно успокаивал, а ее тут же, в передней, оскорбил, дал пощечину, схватил за ворот голубого пеньюара и поволок в спальню. Голос Доминики пресекается, она икает.
– Мне остается только умереть.
Что произошло на самом деле? Голова Лоранс пылает. В разоренной комнате – неубранная постель, разорванный пеньюар, разбросанные цветы – она видит Жильбера, его крупные холеные руки, злое лицо, слегка заплывшее жиром. Как он посмел? А что могло ему помешать? Ужас хватает Лоранс за горло, ужас от сознания того, что произошло в Доминике за эти несколько мгновений. Все прелестные картинки полетели к черту, их уже никогда не восстановить. Лоранс охотно приняла бы сама транквилизатор, но нет, ей сейчас необходима ясная голова.
– Какой скот! – говорит она. – Все они скоты.
– Я хочу умереть, – шепчет Доминика.
– Успокойся! Нечего плакать, это доставило бы ему слишком большое удовольствие, – говорит Лоранс, – умой лицо, прими душ, оденься, выйдем.
Жильбер понял, что пронять Доминику можно только одним способом: унизить ее. Удастся ли ей подняться? Было бы легче, если бы Лоранс могла обнять ее, погладить по голове, как Катрин. Самое мучительное, что к жалости примешивается гадливость, точно она жалеет раненую жабу, не решаясь к ней прикоснуться. Ей отвратителен Жильбер, но и мать тоже.
– Сейчас он все рассказывает Патриции и Люсиль.
– Ну нет. Поколотил женщину, тут гордиться нечем.
– Он гордится: будет повсюду хвастать. Я его знаю…
– Он не сможет объяснить, чем это было вызвано. Ты сама вчера мне сказала: не будет же он трезвонить всему свету, что спал с матерью своей невесты.
– Паскуда! Она показала ему мое письмо!
Лоранс смотрит на мать с изумлением:
– Но, Доминика, я же тебе сказала, что она покажет.
– Я не поверила. Я думала, что ей станет противно и она порвет с ним. Она должна была так поступить из уважения к матери: промолчать и порвать. Но она нацелилась на денежки Жильбера.
Годами люди были для нее препятствиями, которые надо устранить, и она брала верх над ними; в конце концов она забыла, что у других есть собственные расчеты, что они могут и не подчиниться ее планам. Слепая истеричка, комедиантка. Всегда кому-нибудь подражала, не умея выработать собственную систему поведения. Ее принимают за женщину рассудочную, волевую, дельную…
– Одевайся, – повторяет Лоранс. – Надень темные очки, я отвезу тебя позавтракать куда-нибудь за город, где можно быть уверенным, что никого не встретишь.
21