– Какая красота!
– Купи. Но это не подарок. Я хочу подарить тебе что-нибудь бесполезное.
– Нет, не хочу.
Желание уже покинуло ее: куртка утратит свой неповторимый оттенок, свою бархатистость, стоит отделить ее от труакара[24] в тонах палой листвы, от пальто из гладкой кожи, от ярких шарфов, которые обрамляют ее в витрине; каждый из выставленных предметов притягивает Лоранс как часть ансамбля.
Она показывает на магазин фотоаппаратов:
– Зайдем. Ничто не доставит большей радости Катрин.
– Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы лишить ее рождественского подарка, – говорит Жан-Шарль озабоченно. – Но, уверяю тебя, следует принять меры.
– Обещаю тебе подумать.
Они покупают аппарат, несложный в обращении. Зеленый сигнал показывает, что освещение достаточное; если слишком темно, сигнал становится красным; ошибиться невозможно. Катрин будет довольна. Но я хотела бы дать ей иное: надежность, счастье, радость жизни. Я продаю именно это, когда создаю рекламу. Ложь. В витринах предметы еще хранят ореол, который осеняет их на отлакированной картинке. Но берешь в руку – и волшебство исчезает, это всего лишь лампа, зонтик, фотоаппарат. Недвижный, холодный.
У «Манон Леско» переполнено: женщины, несколько мужчин, пары. Вот молодожены: они обмениваются влюбленными взглядами, пока он застегивает ей браслет на запястье. У Жан-Шарля горят глаза, он прикладывает колье к шее Лоранс: «Нравится?» Прелестное колье, мерцающее и строгое, но чересчур роскошное, чересчур дорогое. В ней все сжимается. Не будь утренней ссоры, Жан-Шарль не дарил бы его мне. Это компенсация, символ, заменитель. Чего? Чего-то уже не существующего, возможно никогда не существовавшего: внутренней связи, тепла, которые делают ненужными всякие подарки.
– Оно тебе здорово идет, – говорит Жан-Шарль.
Неужели он не чувствует, каким грузом лежит между нами невысказанное? Не молчание, а пустословие. Не чувствует за ритуалом внимания, как они отъединены, далеки друг от друга?
Она снимает с себя драгоценность с какой-то яростью, точно избавляется от лжи.
– Нет, не хочу.
– Ты только что сказала, что колье тебе нравится.
– Да. – Она слабо улыбается. – Но это неразумно.
– Это мне решать, – говорит он недовольно. – Впрочем, если тебе не нравится, не надо.
Она снова берет в руки колье: к чему перечить? Лучше покончить с этим как можно быстрее.
– Да нет, оно великолепно. Я только считала, что такая трата – сумасшествие, но это, в конце концов, твое дело.
– Мое.
Она немного наклоняет голову, чтобы он мог снова застегнуть колье: безупречная картинка супружеской любви после десяти лет брака. Он покупает семейный мир, радости домашнего очага, согласие, любовь – и гордость собой. Она созерцает себя в зеркале.
– Ты хорошо сделал, милый, что настоял: я безумно рада.
По традиции Новый год встречают у Марты. «Привилегия женщины, прикованной к домашнему очагу, – у меня много свободного времени», – говорит она снисходительно. Юбер и Жан-Шарль делят расходы: нередко возникают сложности, потому что Юбер прижимист (надо сказать, он не купается в золоте), а Жан-Шарль не хочет давать больше, чем шурин. В прошлом году ужин был довольно жалкий. Сегодня все нормально, заключает Лоранс, обследовав буфетный стол, воздвигнутый в глубине салона, которому Марта придала рождественский вид с помощью свечей, елочки, омелы, остролиста, цветного дождя и блестящих шаров. Отец принес четыре бутылки шампанского, полученных от одного друга из Реймса, а Доминика – перигорский гусиный паштет, «самый лучший во Франции, страсбургский куда хуже». Тушеная говядина, закуски, фрукты, птифуры, бутылки вина и виски – вполне достаточно, чтобы напоить и насытить десять человек.
В прошлые годы Доминика проводила праздник с Жильбером. Идея пригласить ее на сегодняшний вечер пришла в голову Лоранс. Она спросила отца:
– Тебе будет очень неприятно? Она так одинока и несчастна.
– Мне совершенно все равно.
Детали никому не известны, но в курсе разрыва все. Здесь Дюфрены, которых привел Жан-Шарль, Анри и Тереза Вюйно, друзья Юбера. Доминика придает вечеру тон «семейного празднества»; она в строгом платье из джерси медового цвета, волосы у нее скорее седые, чем белокурые: стиль «молодая бабушка». Она улыбается мягко, почти робко и говорит замедленно; выражение апатично, она злоупотребляет транквилизаторами. Стоит Доминике остаться одной, как лицо ее сразу дряхлеет. Лоранс подходит к ней:
– Как прошла неделя?
– Неплохо; я спала довольно прилично.