Механическая улыбка: можно подумать, она вздергивает уголки губ за две нитки; она отпускает нитки.
– Я решила продать дом в Февроле. Не могу одна содержать эту махину.
– Обидно. Если бы можно было как-нибудь…
– Зачем? Кого я, по-твоему, буду там принимать? Интересные люди – Удены, Тирион, Вердле – приезжали ради Жильбера.
– О, они приедут и ради тебя.
– Ты веришь в это? Ты еще не знаешь жизни. Женщина без мужчины – социальный нуль.
– Только не ты. У тебя есть имя, ты сама по себе.
Доминика качает головой:
– Женщина, даже с именем, без мужчины – полунеудачница, своего рода обломок крушения… Я отлично вижу, как на меня смотрят люди: поверь, совсем не так, как раньше.
У Доминики это навязчивая идея: одиночество.
Вертится пластинка. Тереза танцует с Юбером, Марта с Вюйно, Жан-Шарль с Жизель, а Дюфрен приглашает Лоранс. Все они танцуют из рук вон плохо.
– Сегодня вы ослепительны, – говорит Дюфрен.
Она замечает себя в зеркале. На ней узкое черное платье и это колье, которое она не любит. Оно тем не менее красивое, и Жан-Шарль хотел, делая этот подарок, доставить ей удовольствие. Она не находит в себе ничего примечательного. Дюфрен уже немного выпил, у него в голосе настойчивые нотки. Милый парень, показал себя хорошим товарищем по отношению к Жан-Шарлю (хотя в глубине души каждый из них не так-то любит другого, скорее ревнует), но она не испытывает к нему особой симпатии.
Меняется пластинка, меняются кавалеры.
– Не осчастливите ли вы меня этим танцем? – спрашивает Жан-Шарль.
– С удовольствием.
– Забавно видеть их вместе! – говорит Жан-Шарль.
Лоранс следует за его взглядом; она видит отца и Доминику, которые сидят друг против друга и вежливо беседуют. Да, это забавно.
– Похоже, она овладела собой, – говорит Жан-Шарль.
– Она пичкает себя транквилизаторами, гармонизаторами, антидепрессантами.
– В сущности, они должны были бы воссоединиться, – говорит Жан-Шарль.
– Кто?
– Твой отец и твоя мать.
– Ты спятил!
– Почему?
– Это люди абсолютно противоположных склонностей. Ее влечет светская жизнь, а его одиночество.
– Они оба одиноки.
– Ну и что из этого?
Марта останавливает пластинку:
– Без пяти двенадцать!
Юбер хватает бутылку шампанского:
– Я узнал отличный прием открывания шампанского. На днях его продали на бирже идей.
– Я его видел, – говорит Дюфрен. – У меня есть свой прием, который еще лучше.
– Давайте…
Пробки выскакивают, оба не проливают ни капли, вид у них чрезвычайно гордый (хотя каждому было бы приятнее, если б у другого не получилось). Они наполняют бокалы.
– С Новым годом!
– С Новым годом!
Звон бокалов, поцелуи, смех, под окнами разражается концерт клаксонов.
– Какой чудовищный шум! – говорит Лоранс.
– Им подарили пять минут, как мальчишкам, которым абсолютно необходимо порезвиться между двумя уроками, – говорит отец. – Хотя это вполне цивилизованные взрослые люди.
– Да подумаешь, надо же отметить, – говорит Юбер.
Они открывают еще две бутылки, все отправляются за пакетами, сложенными около канапе, разрезают позолоченные ленточки, разворачивают обертки из яркой бумаги, разукрашенной звездами и елочками, искоса поглядывая на остальных, чтоб понять, кто взял верх в этом потлаче[25]. На сей раз мы, констатирует Лоранс. Они отыскали для Дюфрена часы, которые показывают, который час во Франции и во всех странах мира; для ее отца – восхитительный телефон, копию старинного, который как нельзя лучше подойдет к керосиновым лампам. Другие их подарки не слишком оригинальные, но утонченные. Дюфрен пошел по линии «механических безделушек». Он подарил Жан-Шарлю игрушечное сердечко, отбивающее ритм семьдесят раз в минуту, а Лоранс – прибор, который крепится к рулю машины и имитирует пение соловья (она никогда не осмелится его установить). Жан-Шарль вне себя от восторга: всякие бесполезные штучки, которые не имеют никакого смысла, – его хобби. Лоранс получила также перчатки, духи, носовые платки. Все в упоении, кричат, благодарят.
– Берите тарелки, приборы, накладывайте, устраивайтесь, – говорит Марта.
Гул, звяканье посуды, до чего вкусно, берите еще. Лоранс слышит голос отца:
– Вы не знали этого? Вино нужно согревать, только когда оно раскупорено, ни в коем случае не раньше.
– Замечательное вино!
– Жан-Шарль выбирал.
– Да, я знаю одну отличную лавчонку.
Жан-Шарль может счесть замечательным вино, явно отдающее пробкой, но разыгрывает из себя знатока, как и остальные. Она выпивает бокал шампанского. Они смеются, шутят, а ей их шутки не кажутся забавными. В прошлом году… Что ж, ей было тоже не очень весело, но она делала вид; в этом году у нее нет желания принуждать себя – слишком утомительно. К тому же тогда она думала о Люсьене: своего рода алиби. Считала, что есть человек, с которым ей хотелось быть вместе; сожаление служило романтическим огоньком, согревавшим ее. Почему она решила освободиться от него, сберечь время, силы, сердце, когда она не знает, куда девать время, силы, сердце? Чересчур заполненная жизнь? Чересчур пустая? Заполненная пустыми вещами. Какая неразбериха!