– Вряд ли это ей повредит, – сказал папа невыразительным голосом.
– Ты послал бы меня к психологу?
– Ну нет!
– Видишь.
– В общем, не знаю; не было нужды: ты была очень уравновешенной.
– В сорок пятом я утратила почву под ногами.
– Было от чего.
– А сейчас не от чего?
– Есть, я полагаю, что есть. Вполне нормально, что у человека возникает чувство ужаса, когда он начинает познавать этот мир. Так было во все времена.
– Значит, успокаивая, его делают ненормальным, – сказала я.
Я вдруг поняла это необыкновенно ясно, меня как громом поразило. Под предлогом избавления от «сентиментальности», беспокоившей Жан-Шарля, ее искалечат. Мне захотелось завтра же вернуться, отнять Картин у них.
– Я тоже предпочитаю, чтобы люди выкручивались собственными силами. В глубине души я считаю – только не повторяй этого, скажут: до чего старик отстал – я считаю, что вся эта психология – шарлатанство. Ты найдешь Катрин точно такой же.
– Думаешь?
– Убежден.
Он принялся говорить об экскурсии, которую запланировал на завтра. Он не принимал всерьез мои тревоги. Естественно. А я не так уж интересовалась древними камнями, которые привлекали его. Было бы несправедливо с моей стороны на него за это сердиться. Нет, струна оборвалась не в Дельфах.
Микены. Может, это случилось в Микенах? Но в какую минуту? Мы вскарабкались по каменистой дороге, ветер вздымал вихри пыли. Вдруг я увидела эту дверь[30], двух обезглавленных львиц и почувствовала… Было ли то потрясением, о котором говорил отец? Я сказала бы – смятением. Я прошла по царской дороге, увидела террасы, стены, пейзаж, расстилавшийся перед Клитемнестрой, когда она ожидала возвращения Агамемнона. Мне чудилось, что я отторгнута от себя. Где я? Я не принадлежала веку, когда люди спали, ели, ходили по этому еще не тронутому временем дворцу. А моей сегодняшней жизни не было дела до этих развалин. Что такое развалины? Не настоящее, не прошлое, но и не вечность тоже: настанет день, когда они исчезнут. Я говорила себе: «Как это прекрасно!» У меня кружилась голова, я чувствовала, что меня подняло, понесло, закачало, смело, я была превращена в НИЧТО. Мне хотелось вернуться на туристическую базу и провести день, читая детективные романы. Группа американцев фотографировала. «Какие варвары! – сказал папа. – Фотографируют, чтобы не смотреть». Он говорил мне о микенской цивилизации, о величии Атридов[31], об их падении, предсказанном Кассандрой; раскрыв путеводитель, он уточнял каждый клочок земли. И я подумала про себя: в сущности, он делает то же самое, что туристы, над которыми смеется; пытается приобщить к своей жизни руины храма, который ему не принадлежит. Они наклеят фотографии в альбом, будут показывать их друзьям. А он унесет в голове картины с соответствующими подписями и отведет им надлежащее место в своем внутреннем музее; у меня не было ни альбома, ни музея: я наталкивалась на красоту и не знала, что с ней делать.
На обратном пути я сказала папе:
– Завидую тебе.
– Почему?
– Все это так много для тебя значит.
– А для тебя?
Вид у него был разочарованный, и я быстро ответила:
– Для меня тоже. Но я понимаю хуже. Не хватает культуры.
– Прочти книжку, которую я тебе дал.
– Прочту.
Даже если бы я ее прочла, говорила я себе, меня не потряс бы тот факт, что имя Атрея было обнаружено на табличках в Каппадокии. Я не могла бы ни с того ни с сего увлечься этими историями, о которых ничего не знаю. Нужно долго жить с Гомером, с греческими трагиками, путешествовать, иметь возможность сравнивать. Я чужда всем этим умершим столетиям, они меня подавляют.
Женщина в черном вышла из сада, сделав мне знак. Я приблизилась; она протянула руку, что-то бормоча; я дала ей несколько драхм и сказала папе:
– Ты видел?
– Кого? Нищенку?
– Она не нищенка. Она крестьянка, и даже не старая. Это ужасно: страна, где крестьяне нищенствуют.
– Да, Греция бедна, – сказал папа.
Когда мы останавливались в каком-нибудь городишке, меня часто стеснял контраст между непомерной красотой и непомерной бедностью. Папа однажды заметил, что людям, живущим бедно – в селениях Сардинии, Греции, – благодаря тому что они не знают денег, доступны ценности, утраченные нами, и суровое счастье. Но ни у крестьян Пелопоннеса, ни у женщин, дробивших камень на дорогах, ни у девочек, тащивших слишком тяжелые ведра, отнюдь не было написано счастье на лицах. Я старалась не обращать внимания. Мы приехали не для того, чтобы разжалобить себя их видом. Но мне все же хотелось, чтобы папа назвал точно место, где видел людей, удовлетворенных собственными лишениями.
30
Имеются в виду знаменитые Львиные ворота у входа в Микенский акрополь; построены в середине XIII века до н. э.
31