Они поговорили о том о сем, вспомнили Грецию. Вечером, после обеда, ее стошнило; назавтра она не поднялась с постели, на следующий день тоже; она была сражена лавиной картинок и слов, непрерывно мелькавших у нее в голове и бившихся между собой, точно малайские крисы[34] в запертом ящике (откроешь – полный порядок). Она открывает ящик. Просто я ревную. Эдипов комплекс, не ликвидированный вовремя: мать в роли соперницы. Электра, Агамемнон. Не потому ли меня так взволновали Микены? Нет. Нет. Чушь. Микены красивые, меня тронула красота. Ящик заперт, крисы бьются. Я ревную, но главное, главное… Она дышит слишком часто, задыхается. Значит, неправда, что он владеет мудростью, радостью, что ему хватает внутреннего света! Она упрекала себя в неумении раскрыть секрет, а секрета-то, может, и вовсе не было. Вовсе не было: она поняла это в Греции. Она РАЗОЧАРОВАЛАСЬ. Слово пронзает, как кинжал. Она зажимает платок между зубами, точно желая помешать крику, хотя кричать не в силах. Разочаровалась. У меня есть для этого основания. «Ты не можешь вообразить, какое это ему доставило удовольствие!» А он: «Она понимает меня куда лучше, чем раньше». Он был польщен. ПОЛЬЩЕН. Это он, который смотрел на мир сверху вниз, с просветленной отчужденностью, он, который познал тщету всего и обрел душевный покой по ту сторону отчаяния. Он, непримиримый, будет выступать по тому самому радио, которое обвинял в лживости и лакействе. Он не принадлежит к другой породе. Мона сказала бы: «Какого черта! Они похожи как две капли воды».
Она задремала в изнеможении.
Когда открыла глаза, рядом сидел Жан-Шарль.
– Милая, совершенно необходимо, чтобы ты согласилась повидать доктора.
– Зачем?
– Он поговорит с тобой, поможет тебе понять, что происходит.
Она вскакивает:
– Нет, ни за что! Я не дам копаться во мне. – Она кричит: – Нет! Нет!
– Успокойся.
Она снова падает на подушки. Они заставят ее есть, принудят проглотить все. Что все? Все, от чего ее тошнит: собственную жизнь, жизнь всех остальных, все их мнимые любви, денежные истории, вранье. Они излечат ее от отказов, от отчаяния. Нет. Почему нет? Если крот откроет глаза и увидит, что кругом черно, какой ему от этого прок? Закрыть глаза. А Катрин? Ей тоже приколотить веки? «Нет!» – она закричала вслух. Только не Катрин. Я не позволю, чтобы с ней сделали то, что со мной. А что из меня сделали? Женщину, которая никого не любит, не чувствительна к красоте мира, не способна даже плакать, женщину, от которой меня рвет. Нет, она должна немедленно открыть глаза Катрин, может, луч света пробьется к ней, может, она выкарабкается… Откуда? Из этого мрака. Невежества, равнодушия. Катрин… Внезапно она поднимается.
– С ней не сделают того, что со мной.
– Успокойся.
Жан-Шарль берет ее за руку, в глазах у него смятение, точно ему хочется позвать на помощь; властный, уверенный в себе, он пугается при малейшей неожиданности.
– Не успокоюсь. Не хочу врача. Я больна от вас и выздоровею сама, потому что не уступлю вам. Катрин я не уступлю. Со мной покончено, меня обработали раз и навсегда. Но Катрин не искалечат. Не хочу, чтобы она лишилась подруги; хочу, чтобы она провела каникулы у Брижит. И к психологу она больше не пойдет.
Лоранс отбрасывает одеяла, встает, надевает халат, перехватывает ошарашенный взгляд Жан-Шарля.
– Не зови врача, я не спятила. Просто говорю, что думаю. О господи, да не гляди ты на меня с таким видом.
– Я решительно не понимаю, о чем ты.
Лоранс делает над собой усилие, тон ее становится рассудительным.
– Очень просто. Катрин занимаюсь я. Ты вмешиваешься эпизодически. Но воспитываю ее я; следовательно, принимать решения должна я. Я их принимаю. Воспитать ребенка не значит сделать из него прелестную картинку…
Помимо собственной воли Лоранс повышает голос, она говорит, говорит, говорит, сама себя не понимая, не важно, главное – перекричать Жан-Шарля и всех остальных, заставить их замолчать. Сердце ее колотится изо всех сил, глаза горят.
– Я приняла решение, и я не уступлю.
Замешательство Жан-Шарля растет, он шепчет умиротворяюще:
– Почему ты не сказала всего этого раньше? Совершенно необязательно болеть. Я не знал, что ты приняла эту историю так близко к сердцу.
– Близко к сердцу, да; у меня, может, больше нет сердца, но эту историю я принимаю близко к сердцу.
Она смотрит на него, прямо в глаза, он отворачивается.
– Ты должна была поговорить со мной раньше.
– Возможно. Во всяком случае, теперь все сказано.
Жан-Шарль упрям; но в глубине души он не относится серьезно к дружбе Катрин и Брижит: эта ребяческая история не затрагивает его по-настоящему. И в моей болезни пять лет назад веселого было мало, у него нет ни малейшего желания, чтобы я снова свалилась. Если я упрусь, победа за мной.
34