— Мы с Сэмом Болдерстоном проехали через пустыню.
— Отменное шоу! Дай-ка я на тебя посмотрю — все на месте?
— Это о тебе все здесь беспокоились…
— Ну, я завернул в Тобрук. Как раз рассказывал этим типам…
— А оттуда как?
— Проще простого. Просто вышел однажды ночью, огляделся по сторонам и пошел себе дальше.
В общем хохоте кто-то снова и снова повторял:
— Слыхали? Пошел себе дальше! Макс Худ просто вышел из Тобрука и пошел домой!
Годвин присел за стол и стал слушать. Макс Худ каждую ночь выходил с диверсионными группами. Он видел, как индусы, с которыми он вышел в рейд, в доказательство своих успехов отрезали уши тридцати двум немецким солдатам. Кроме того, он с санитарной командой под палящим солнцем обшаривал ничейную полосу в поисках выживших. Они наткнулись на немцев, занимавшихся той же работой. Немецкий офицер приказал своим помочь томми[44] с ранеными, а потом все несколько минут поболтали, попивая немецкий лимонад, которым щедро поделились хозяева. Они посочувствовали друг другу насчет негодной питьевой воды, которую приходилось терпеть.
— На вид как кофе, — рассказывал Худ, — а на вкус — сплошной сероводород. Зато лимонад был отличный. Джерри умеют делать. Славные парни. Встретимся после войны — обрадуемся и поболтаем о былых временах. Вот оно как.
Немецкий офицер признался Худу, что тушенка у них настолько мерзкая, что ее прозвали «задница Муссолини». А когда лимонад был выпит, а раненые уложены на носилки, немецкий офицер любезно сообщил им, что всем подобранным немцами британским солдатам обеспечен лучший уход, какой возможен в таких условиях. «Такой же, как нашим», — сказал он, пожав плечами. После чего обе команды разошлись, неумело и нестройно распевая песню, ставшую гимном всех, кто воевал в пустыне, — «Лили Марлен».
— Храбрые там были ребята, — тихо сказал Худ в баре «Шепердса».
Годвин слушал рассказы, улыбался Максу и был счастлив. Эти рассказы будут повторять на войне и в мирное время старые солдаты, эти рассказы не дадут Максу Худу умереть.
Наконец народ разошелся, и Макс с Годвином и Варданом одни остались в баре допивать. Макс устало поднял голову и сказал почти застенчиво:
— А что это я слышал, будто поблизости обретается моя жена? Неужто правда? Кто-нибудь из вас ее видел? — Он подмигнул Годвину: — Устроим ей сюрприз…
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Стилгрейвс
Зима — весна 1942
Глава двадцать вторая
Годвин стоял у окна кабинета в огромном доме, называвшемся Стилгрейвс, как — он знал — бессчетные разы стоял Макс Худ, беспокойно коротая одинокие северные дни. Едва миновал полдень, но тучи темнели, словно уже собиралась ночь, торопясь добить этот день коротким и милосердным ударом. Из какой-то щели сквозило холодом. Он грел руки о кружку с кофе, унесенную из кухни, которую без конца скребла и намывала миссис Моркамб. Эта румяная старушка будто родилась в пропахшем кухней, чуть припорошенном мукой переднике. Кажется, она одна хранила тепло этого дома под угрюмым мрачным небом. У нее всегда оказывался наготове горячий кофе, а за неделю, прожитую Годвином в Стилгрейвсе, они успели привыкнуть друг к другу. Ее булочки с корицей напоминали Годвину те, что пекла его мать, а лосось, какого его мать не готовила, был тоже объеденье.
Он видел свое отражение в квадратной оконной раме. Годвин понемногу начинал снова походить на себя. Он набрал вес, и в коричневом твидовом костюме выглядел привычно коренастым. Сегодня он поднялся с рассветом, побродил по большому скрипучему зданию, два часа погулял по колким, промерзшим полям и вдоль скал, на краю летного поля, устроенного для Макса.
Ему надо было привести мысли в порядок. Вот почему он с такой готовностью согласился со Сциллой, уговаривавшей его отдохнуть в этом старом поместье. Она понимала, что он еще не готов возвращаться в Лондон, что ему нужно время, чтобы все обдумать. Временами он верил, будто ей известно все, что делается у него в голове. А вот ему были совершенно недоступны ее мысли.
Его мысли неизменно начинались и оканчивались Максом Худом. Это поместье принадлежало Максу, было его домом, и его присутствие ощущалось повсюду. Пожалуй, Годвин не удивился бы, услышав шаги в коридоре и увидев его стоящим в дверях. «Это недоразумение, Роджер, я вовсе не был убит, я жив, я спасся и вернулся, хочешь послушать мой рассказ? Он тебе пригодится, Роджер, отличный выйдет очерк…»
Но Макс, конечно, был мертв, и ничего тут не поделаешь, и он больше не вернется…