Оттепели и холода сменяются в нашей стране с убийственным постоянством. Мы, как огромный, не жалеющий статистов театр, разыгрываем бесконечную классическую трагедию. Столетия проходят, а реплики повторяются дословно, сцены – до мелочей.
Уверены ль мы в бедной жизни нашей?
Пушкин.
Арест Ходорковского – невероятно богатого, невероятно успешного, со всеми президентами (нашими и не нашими) лично знакомого и потому, казалось, неуязвимого – заставил содрогнуться очень многих невероятно богатых, невероятно успешных. Те из них, что хорошо учились в школе, бормотали в тот день, уставясь бессмысленными глазами в пространство, слова боярина:
В день ареста Ходорковского выпал снег. А сам арест миллиардера, последовавшее падение биржи, отставка Волошина и весь шухер по этому поводу в стране и мире – заслонили и войну, и выборы, и годовщину гибели заложников Дубровки. Это совпадение шухера с первым снегом вызвало в памяти некоторых известные строки:
Писал это, конечно, не простофиля. А что это за восторженные апрельские клятвы? Митинги 1991 года? – когда стотысячные толпы скандировали: «Ельцин! Ель-цин!» Или апрель 1985 года? – когда народились столь радужные надежды, что особо прогрессивные писатели даже назвали свой союз «Апрелем». Нет, Илья Эренбург (которого Сталин не уничтожил, может быть, потому, что тот был официальный «личный враг Гитлера») писал эти стихи об апреле 1956-го, об Оттепели. А написал он их в 1963-м, когда Оттепель кончилась и наступили холода. Как оказалось – на двадцать с лишним лет. Земли увечья, рвань и гной… Взорванные дома ушли под снег, Дубровка ушла под снег, «Курск» ушел, ушли тысячи погибших в Чечне (погибших не за Родину, а за войну)… То у нас перепись, то референдум, то выборы в Чечне, то выборы в Питере, то в Думу, то ловят Березовского, то сажают Ходорковского, то «Челси» купили, то «Локомотив» надрал жопу макаронникам – у нас каждый день обновка. «Чтоб хорошо сучилась нить, поспешной сменой декораций глаза от мыслей отучить». Совет детсадовской воспитательницы понятен. Не читайте детям Чуковского. Вдруг они неправильно поймут «Тараканищу». Вдруг у ребенка в невинной головенке переклинит: замкнет и соединит новости ТВ со строчкой из стишков:
…Все 1990-е годы я предварял чуть не каждую свою заметку о власти цитатой из «Бориса Годунова». В редакции подшучивали: мол, неужели ничего другого в жизни не читал? Но страсть к эпиграфам «из Пушкина» очень понятна. Соблазн содержался уже в простом совпадении имен: впервые после Бориса Годунова царская власть опять оказалась в руках Бориса. И – опять! – избранного на высшую власть, а не унаследовавшего ее.
Когда в 1991-м русский народ, собираясь стотысячными толпами на еще не уничтоженную Манежную площадь[186]*, в точности как 20 февраля 1598 года требовал Бориса на царство – трудно было удержаться от цитат.
ВОРОТЫНСКИЙ
ШУЙСКИЙ
Когда Пушкин пишет о Борисе «что пьяница пред чаркою вина», то невозможно упрекнуть его, Пушкина, в недостойных намеках на демократически избранного президента. Ведь поэт писал до. А вот поди ж ты.
Все десять лет правления Бориса Второго (который по ошибке называл сам себя «Борисом Первым») все шло по классическим канонам. До ужаса не содержало ничего нового. И потому все эти десять лет пресса могла бы обойтись цитированием Пушкина и Шекспира, вместо того чтобы сочинять свои более или менее храбрые комментарии.