— Je commande maintenant[24], — нервно произнес он, не сводя глаз с палаша Шарпа.
— Et tu es?[25] — рявкнул Харрис.
— Су-лейтенант Бланше. — Он замялся, выглядя испуганным. — Пьер Бланше. Я служу в… — он снова замялся, словно его английского было недостаточно, — тридцать девятом линейном, —добавил он так, словно произносил свое христианское имя в надежде разжалобить Шарпа.
— Тридцать девятый линейный полк, — перевел Харрис.
— Скажи ему, что теперь он принадлежит мне, — велел Шарп Харрису.
— Но это не так, — раздался голос сзади и сверху, — он принадлежит мне.
Он обернулся, и сердце его подпрыгнуло.
— Здравствуй, Тереза, — сказал он.
— Здравствуй, Ричард.
Ему на помощь пришла Агуха.
Ранее тем утром Тереза встретила Эль Эроэ.
— Он прятался в пещере Сан-Мигель, — презрительно сказала она, — и приказал мне остаться с ним.
— Приказал тебе?
— Он сказал, что нас убьют, если мы сюда придем. Он трус. Un cobarde. — Она выплюнула это слово, заставив Шарпа улыбнуться. Она привела шестьдесят три человека и извинилась, что не больше. — Мои люди рассеяны, — объяснила она, — и я привела всех, кого смогла.
— Этого более чем достаточно, — заверил он ее.
Она хотела убить всех пятьдесят восемь французских пленных.
— Ты знаешь, что они делают с нами? — спросила она и сама же ответила на свой вопрос. — Они убивают, калечат и насилуют нас. Они не люди, они животные. — Однажды она нашла своего брата замученным и прибитым к стене подвала, и с тех пор сражалась с французами с фанатичной безжалостностью. — Смерть для них будет слишком хорошим исходом.
— Они должны жить, — сказал Шарп, — есть правила.
— Я плюю на твои правила. Это мои пленные!
С этим было трудно спорить. Шарп знал, что просчитался, что его пятнадцать винтовок никогда бы не одолели обе французские роты. Лишь гордыня и излишняя самоуверенность убедили его, что он может победить, и в итоге его спасли только Тереза и ее партизаны.
— Прямо сейчас, — сказал он Терезе, — французы знают только о моих людях и твоих последователях, они не знают, что генерал Хилл идет с пушками и тысячами солдат. И до сих пор каждый раз, когда они покидали свои форты, их разбивали. Так что мы позволим им вернуться в форты, где они разнесут страх перед нами. Гарнизоны будут ссаться от ужаса к тому времени, как прибудет генерал Хилл.
— Лучше бы им вообще не возвращаться, — сурово сказала Тереза, — и тогда гарнизоны будут бояться еще больше, потому что их люди просто исчезли.
— Я не могу держать их в плену, — сказал Шарп, — у меня нет для них еды, и им нужны хирурги.
— Зачем держать их в плену? — осведомилась Тереза. — Почему бы просто не перерезать им глотки?
— Потому что если я позволю тебе убить их, — сказал Шарп, — то они решат, что это я приказал, и каждый стрелок, когда-либо попавший в плен в этой войне, будет казнен французами. Правила действительно существуют.
— На войне не должно быть правил, — сказала Тереза, — война сама по себе беззаконие.
— Отпусти их, — сказал Шарп, — а через несколько дней мы снова их всех захватим.
— Просто отпустить?! — в ее голосе звучало изумление.
— Я хочу, чтобы они сеяли страх.
Шарп уже дал французским пленным две ручные тележки из деревни, на которых они собрали своих раненых с поля кровавой бойни в долине. Теперь все французы находились в конюшнях большого дома, который занимал Эль Эроэ, под охраной людей Терезы в красных шарфах. Единственным выжившим офицером был молодой су-лейтенант Марше, который выглядел перепуганным, когда Тереза приказала ему и его уцелевшим солдатам построиться во дворе конюшни. Во дворе стояла большая каменная тумба для посадки на лошадь, и пленные с тоской смотрели, как двое людей Терезы уничтожают их мушкеты. Кузнечным молотом сбивали замки, затем тяжелые приклады отрубали топором, оставляя только стволы. Харпер взял шомполы и согнул их один за другим, после чего с презрением швырнул на кучу, прежде чем бесполезные стволы вернули французам. Лейтенант Марше молча наблюдал и запротестовал, только когда Тереза расстегнула его портупею.