— Что? — спросил Шарп, когда священник выпрямился, вытер кинжал и убрал его обратно в ножны. Эль Сасердоте улыбнулся и достал из подсумка маленький блокнот с обрубком карандаша. Он что-то написал на чистой странице.
— Бедный мальчик был обречен. Убить его было самым милосердным, что я мог сделать, но сперва он сказал мне свое имя, откуда он и из какого прихода. Я напишу священнику его прихода и попрошу передать матери, что ее сын умер храбро и быстро.
— Он мог бы выжить! — возразил Шарп.
— Со сломанным позвоночником? Не думаю. Что бы вы сделали с лошадью, у которой на поле боя сломан хребет?
— Прикончил бы побыстрее.
— И почему с животными мы обращаемся лучше, чем с людьми? Иногда все, что может сделать священник, лишь ускорить путь души в иную жизнь. — Он перекрестился. — А теперь я должен позаботиться об остальных раненых.
— Думаете, письмо дойдет до Франции? — крикнул Шарп вдогонку священнику.
— У церкви свои пути, майор, — ответил Эль Сасердоте и опустился на колени рядом с человеком, которому камнями раздробило ноги.
Шарп заметил, что во всех орудиях, направленных на запад, в запальных отверстиях торчат трубки. Он выдернул их и швырнул в темноту за частокол. Его люди, казалось, ничуть не тронутые бойней, уже обыскивали вражеских мертвецов в поисках добычи. Он увидел, как Макколл перерезал кому-то горло своим штыком-тесаком, и предположил, что это был акт милосердия. Хэгмен вспарывал полы пропитанного кровью синего мундира, осторожно извлекая зашитые там мелкие монеты.
— Всего лишь серебро, мистер Шарп, — сказал он, заметив взгляд Шарпа, — но на вино хватит! Что делать с мертвыми?
— У нас есть пленные, Дэн, они и похоронят своих.
— В реку их пошвырять, — сказал Хэгмен, — быстрее будет.
— Может, и так, — ответил Шарп.
— Только меня в реку не швыряйте, мистер Шарп, — с усмешкой сказал Хэгмен. — Хочу, чтобы меня похоронили как положено, с моей винтовкой.
— Ты что, в дьявола стрелять собрался, Дэн?
— А я в раю буду, мистер Шарп. Наш пастор говорит, собаки в рай попадают, а где собаки там и добрая охота.
— Полагаю, я этого никогда не узнаю, Дэн.
— Узнать что? — вмешался ирландский голос.
— Майор, — сказал Шарп, увидев выходящего на свет огня майора Хогана.
— Узнать что, Ричард?
— Есть ли охота на небесах.
— Отменные лисы и великолепные гончие, не сомневаюсь. Не то чтобы ты за ними погонишься, Ричард, а вот в аду найдешь вдоволь добрых драк. Тебе понравится. — Хоган обнял Шарпа за плечи и повел к реке. — Гордишься собой?
— Не очень.
— Чертовски действенно, этого не отнять, но, возможно, излишне. Я все же думаю, они бы сдались. Ты кого-нибудь потерял?
— Ни одного человека.
— Тебя ведь Счастливчиком зовут, не так ли? Пленные есть?
— Внизу, у реки. Пэт их сторожит.
— Хочу перекинуться с ними словечком, прежде чем вернусь к Говарду с добрыми вестями. — Хоган хлопнул Шарпа по спине, несколько сильнее, чем тот ожидал. — Молодец, Ричард!
Хоган пошел к реке, а Шарп направился к хижинам, ни одна из которых не пострадала от камнепада. Сквозь щели в наспех сколоченных деревянных стенах пробивался свет. Вдруг из хижины, пристроенной к исполинской стене моста, донесся крик. Шарп распахнул дверь и увидел, что партизаны Эль Сасердоте уже внутри и методично вырезают французов, искавших там убежища.
— Стоять! — взревел он.
Крик повторился, и Шарп, протолкнувшись сквозь толпу, увидел партизана, сдергивающего одеяло с молодой женщины. Одеяло было всей ее одеждой. Она цеплялась за него, пытаясь укрыться от нападавшего. Палаш все еще был у Шарпа в руке, и он вонзил его острие в ягодицу партизана. Тот резко обернулся, сверкнув длинным ножом, и яростно бросился на Шарпа. Шарп резким ударом палаша вправо отбил руку партизана, а затем врезал ему в лицо гардой-диском, отшвырнув назад. Партизан рухнул на свою жертву, обильно кровоточа из раздробленного носа. Шарп добавил жестокий удар ногой в пах, затем рывком поднял его на ноги и отшвырнул в сторону.
— Тебе следовало его убить, — внезапно появилась за спиной Шарпа Тереза. — Может, я убью.
— Валяй, — сказал Шарп. Партизан свернулся клубком, выронив нож и обхватив руками пах. Тереза подобрала нож, проверила острие большим пальцем и улыбнулась перепуганному мужчине.
— Yo soy La Aguja[41], — тихо сказала она. Тот заплакал, умоляя о пощаде. Тереза плюнула в него. — Llévatelo![42] — прорычала она его съежившимся товарищам, и те послушно уволокли его из хижины. — Я здесь не для того, чтобы убивать испанцев, — объяснила она Шарпу, — если только они не предатели. — Она приказала остальным партизанам убираться из хижины. — Эти бедные девочки остаются здесь, — сказала она, и Шарп увидел, что среди двух десятков набитых соломой мешков, служивших постелями, было еще четыре молодые женщины. Все они выглядели до жалости юными, все были напуганы и одеты лишь в тонкие, убогие одеяла, которые они прижимали к себе, пытаясь сохранить остатки стыдливости. — Оставь меня с ними, — сказала Тереза.