Башибузук — не офицер с орденом Меджидие, его можно и обмануть, решил Йордан. Башибузук взъярился еще пуще:
— Ешек![20] — в бешенстве выдавил он. — Кюлхане![21] Как ты смеешь называть себя правоверным, грязный гяур! — И плетка с силой опустилась на плечи, спину и голову Минчева.
Но Йордан оставался спокоен. Он набрался выдержки, чтобы поманить пальцем свирепого башибузука. Тот приподнялся на стременах и хотел еще раз отхлестать дерзкого райа, но что-то удержало его, и он, свесившись с седла, наклонился к Минчеву.
— Я послан ага Муради, — тихо произнес Йордан. — Мне поручено узнать, что думают эти скоты и нет ли среди них русских соглядатаев, — и он кивнул в сторону бредущей толпы.
— Ага Муради скоро будет здесь! — злорадно произнес башибузук и посмотрел на дорогу, словно ожидая этого господина. Но Минчев знал, что никакой ага Муради вскоре не появится, как не появится и вообще: он назвал первую пришедшую на ум фамилию. И все же на башибузука это подействовало отрезвляюще: он уже не грозился плеткой и не хватался за свой сверкающий позолотой ятаган. Зато к другим он был таким же злым и беспощадным.
«Как хорошо, что я оставил Наско в лесу! — в какой раз подумал Минчев. — Так еще можно выкрутиться и спастись, а с парнем? Погибли бы вдвоем! А для него все сложилось самым лучшим образом: Наско, слышно, добрался до Тырнова и живет у дяди Димитра, как родной и близкий человек…» Он вспомнил, каким был этот мальчонка. Грамоту постиг раньше других, стихи заучивал едва ли не с первого чтения и знал их множество. А как он рисовал! Свою любимую Перуштицу, недалекий Бачковский монастырь, суровые, но прекрасные Родопы, друзей по школе. Когда восставшим угрожала беда и требовалась срочная помощь, Минчев послал Наско с запиской в Филиппополь,[22] и парень сумел пробраться через многочисленные турецкие засады. В критическую минуту он взял ружье из рук убитого повстанца и вместе с другими сутки отбивался от наседавших турок. Сражался до конца, уйти не успел. В церкви пережил то, что можно пережить один раз за всю жизнь.
Плетка башибузука хлестала с прежним остервенелым свистом, и Йордану порой хотелось броситься на этого жестокого человека, чтобы вместе с ним скатиться в пропасть. Но победу одерживало благоразумие: а зачем? Надо их всех уронить в пропасть, а самому остаться в живых. И ему, и всем тем, кто бредет сейчас по дорогам Болгарии, — униженным, обездоленным и несчастным. Для этого надо любым путем оторваться от свирепого башибузука и его компании. А потом — навстречу своим освободителям.
Группа приближалась к памятному для Йордана камню: года три назад по просьбе заболевшего отца он доставлял товары из соседнего Казанлыка; темной ночью на него напали бандиты, вероятно, такие же башибузуки. Минчев оставил свою повозку с товарами и покатился в пропасть: авось сможет ухватиться за какой-либо кустик; есть хоть небольшая гарантия остаться в живых, а от бандитов живым не уйдешь. Он летел сажени две и опустился на узкую площадку. Бандиты его не преследовали: деньги и товары достались им, а гнаться за их владельцем, значит, рисковать и собственной жизнью. К чему? А будут ли рисковать эти башибузуки, если Йордан Минчев повторит свой опасный прыжок?
Когда толпа проходила мимо камня, Минчев, уже не раздумывая, подбежал к обрыву и заскользил вниз. К счастью, площадочка уцелела; рядом с ней, в крутом гранитном утесе, зияла небольшая овальная ниша. Камень, потревоженный Йорданом, с грохотом покатился в пропасть. Наверху послышались гортанные крики, потом грохнули ружейные выстрелы. Над головой Йордана просвистели пули. Но угомонилось все быстро. Правда, еще долго и исступленно кричал раздосадованный башибузук, но свою злость он уже срывал на других. «Покричи, полай, окаянный, теперь недолго осталось тебе злодействовать!» — успокоил себя Минчев.
Йордан сидел и прикидывал: надо спуститься на тропинку, наверху ему уже делать нечего — исхлестанного плеткой, побитого и исцарапанного, его задержит первый вооруженный турок. На казавшейся далекой и мрачной глубине булькал горный ручей, оттуда несло сыростью и прохладой. Вот бы наклониться к ручью и пить, пить, пить, пока не исчезнет жажда, мучившая больше суток: последний раз он прикладывался к воде, теплой и тухлой, во дворе, где томился со всеми задержанными. А как сползти до ручья?
Минчев посмотрел вниз еще пристальней. Уступ крутой, гранитный, саженей на пятнадцать. Кое-где росли кустики, невысокие и чахлые, чудом прижившиеся на этом сером граните. Йордан потрогал один такой кустик. Нажиму не поддался. Он ухватился за него посильнее. Куст стойко цеплялся за землю и не собирался от нее отрываться. Минчев, держась за куст обеими руками, пополз книзу, нащупал ногами другой такой же куст… Иного выхода не было… Он осторожно оторвался от первого и повис на втором. Бросил беглый взгляд в темную, холодную бездну. Расстояние пугало. Он не боялся расшибиться насмерть. Просто в такие дни ему не хотелось умирать: накануне долгожданного избавления родины от ига, так мало сделав для ее свободы.
Ноги нащупали очередной кустик, и снова он подполз вниз, царапая руки, колени, голый живот и грудь, радуясь каждому вершку, который виделся уже пройденным, и звону ручья, становившемуся все громче и ближе.
До этого звонкоголосого ручья оставалось несколько аршин, когда Минчев не сумел ухватиться за следующий кустик и, легко скользя, грохнулся на камни у самой воды. Сначала ему показалось, что он отшиб у себя все внутренности. Но встал легко, распрямил спину, осмотрел исцарапанный камнями живот и ссадины на груди и только тогда наклонился к воде. Резкая боль огнем полыхнула в груди, и ему почудилось, что он теряет сознание. Иордан снова выпрямился. Стало немного легче. И опять он пригнулся к воде и снова почувствовал полыхающую огнем боль. Он стал во весь рост. «Что бы это могло значить?» — обеспокоенно подумал он, рассматривая ссадины на груди. Но ссадины и царапины, хотя их и было много, не глубоки, вряд ли они могут причинить такое мучение. «А может, что-то с ребрами, может, я поломал их!» — ужаснулся Минчев и стал очень осторожно водить ладонью по ребрам. В одном месте боль была особенно чувствительной, и Йордан твердо решил, что он повредил одно или два ребра и что ему нужно как можно быстрее добраться до ближайшего села.
Он сделал попытку зачерпнуть воды своей пыльное красной феской, но и это ему не удалось. Минчев без надежно махнул рукой и, осмотрительно ступая по неровной тропинке, поплелся рядом с ручьем. Знал: поцарапанный, в кровоподтеках болгарин привлек бы внимание даже несмышленого турчонка. Значит, надо преодолевать боль в груди и думать только о том, что в ближайшем селе есть доктор, что он поможет, и тогда, вероятно, станет легче.
К небольшому селу, которое Минчев хорошо знал и где имел знакомого доктора, он приплелся под вечер. Ему часто приходилось прятаться в канавах или за чахлыми кустарниками: по дороге все еще пылили скрипучие арбы перепуганных турок, проносились башибузуки на взмыленных лошаденках, в сторону Тырнова и Габрова проходила регулярная конница. Когда на дорог: образовался просвет, Иордан заспешил к хижине доктора. Хозяин оказался дома. Он удивленными глазами посмотрел на посетителя и воскликнул:
— Ну и разукрасили же вас, господин Минчев!
— Постарались! — сквозь зубы процедил Иордан.
— Вы что же, по-прежнему с отцом по торговой части? — спросил лекарь, поглаживая огромные усы и потирая блестящую лысину.
— Торговля — не мое призвание, доктор, — сказал Йордан. — Год назад я был учителем в Перуштице.
— Батак, Перуштица, Панагюриште… — Доктор покачал головой. — Не дай бог это видеть!.. Ко мне за помощью?
— За помощью, господин доктор. Грудь я зашиб, нет ли перелома?
— Это мы сейчас посмотрим! — уже быстрее, словно обрадовавшись, проговорил лекарь.
Он нажал на ребра так сильно, что Йордан чуть было не вскрикнул от боли.