– Мне, сэр, торговля ничего хорошего не дала, – рассмеялся Шарп.
– Неужели? – Полковник улыбнулся. – А за что, по-вашему, стоит драться?
– За друзей, сэр. За собственную гордость. Мы должны показать, что лучше их.
– А за короля? За свою страну?
– С королем, сэр, я не знаком. Ни разу его не видел.
– Смотреть особенно не на что, но человек он вполне достойный, когда не сумасшедший. – Маккандлесс взглянул на Хейксвилла. – А он? Сумасшедший?
– Думаю, что да, сэр.
– Бедняга.
– Он еще и злой, – добавил тихо, чтобы его не слышал Хейксвилл, Шарп. – Наказать человека для него радость. Ворует, врет, насилует, убивает.
– А вы ничего такого не делали?
– Никогда не насиловал, сэр, а что касательно остального, то только по необходимости.
– Будем молиться, чтобы такой необходимости больше не возникало, – с чувством проговорил полковник и, свернувшись у стены, попытался уснуть.
Первые лучи солнца прокрались в темницу. В небе мелькнули летучие мыши, но скоро исчезли и они. А потом, как говорили пушкари, прокашлялось первое орудие. Обе воюющие стороны просыпались. Война продолжалась.
Первое ядро улетело в сторону низкой глиняной стены, прикрывавшей разрыв бруствера и удерживавшей воду в проходившем за ней рву. Стена была толстая, и снаряд, ударивший в нее уже на излете и в самое основание, всего лишь стряхнул осевшую на трещинах пыль.
Вслед за первым одно за другим просыпались и прокашливались остальные осадные орудия. Стволы пушек еще не прогрелись, а потому и выстрелы получались вялые – ядра едва долетали до цели. С городских стен противнику ответили несколько мелких пушек. Большие орудия Типу скрывал, приберегая их для штурма, а пушкарям разрешал попрактиковаться с маленькими, некоторые из которых стреляли чуть ли не горошинами. Осаждающим такой огонь никакого вреда причинить не мог, но даже звук канонады вселял в горожан уверенность в том, что они сопротивляются.
В то утро британцы били, на первый взгляд, кто куда. Огонь вели все батареи, но огонь был совершенно не скоординирован. Одни выбрали своей целью гласис, другие палили по башням. Примерно через час после рассвета британская артиллерия умолкла, и городская тут же последовала ее примеру. Полковник Гуден, наблюдавший за вражескими позициями через подзорную трубу с западной стены, хорошо видел возившихся у хобота лафета пушкарей-сипаев. Француз не сомневался, что крупные орудия противника уже наведены на выбранный для прорыва участок стены. Стволы прогрелись, так что вскоре следовало ожидать начала решающего удара. Он видел, как напрягаются артиллеристы, но не видел самой пушки, потому что амбразуру прикрывали наполненные землей плетеные корзины. Гуден молился за то, чтобы британцы клюнули на подброшенную Типу наживку и сосредоточились на самом слабом участке стены.
Полковник навел трубу на ближайшую батарею, расположенную в четырехстах ярдах от стены. Артиллеристы разделись по пояс – температура приближалась к девяноста градусам[4], влажность не давала дышать, а людям приходилось обращаться с очень тяжелым орудием. Восемнадцатифунтовая пушка весила около двенадцати тонн, и вся эта масса горячего металла при каждом выстреле отбрасывалась назад, людям всякий раз приходилось заново вытягивать ее на позицию. Вылетавший из пушки снаряд имел в поперечине чуть больше пяти дюймов, и промежуток между выстрелами составлял две минуты. Шпионы Типу уже сообщили, что в распоряжении генерала Харриса есть тридцать семь таких тяжелых орудий и еще два большего калибра, стреляющие двадцатичетырехфунтовыми снарядами. Гуден произвел несложный подсчет. Получалось, что каждую минуту на городскую стену обрушивалось бы триста пятьдесят фунтов летящего с огромной скоростью металла. И это без учета огневой мощи десятка гаубиц и нескольких дюжин двенадцатифунтовых орудий, которые могли бы обстреливать стену по обе стороны от выбранного генералом Харрисом места.
Гуден знал, что решающий момент приближается, и первый же выстрел покажет, удалась или нет уловка Типу. Ожидание, казалось, длилось целую вечность, и наконец одна из батарей демаскировала орудие, и металлическая громадина выбросила из жерла язык дыма длиной в пятьдесят ярдов. Звук долетел через полсекунды, но Гуден уже знал, куда попадет ядро.